Исай Казинец

 

Из истории семейства

8 июня 1941 года главный инженер западного отделения Белорусской конторы нефтесбыта в Белостоке Исай Павлович Казинец написал автобиографию. Ничего особенного, в ту пору такая обязанность время от времени возникала у каждого, даже невысокого ранга, руководителя. В нашем случае, однако, несколько первых строк документа ставят перед историками вопрос, ответ на который они ищут до сих пор – хотя, казалось бы, что необычного может быть в трех предложениях: «Родился в гор. Батуми в 1910 году в семье рабочего. Семья состояла из 3-х братьев и двух сестер. В 1919 г. отец умер, остались мы на изживении (так в тексте) матери, которая после смерти отца занялась прачечной и другими подсобными работами»^[1]. Естественно, долгое время практически во всех исторических источниках, включая белорусские энциклопедические издания, подтверждалось указанное Исаем Казинцом место его рождения и ничем не примечательные обстоятельства смерти отца[2].

Пережившие войну старшие сын и дочь Павла Казинца, однако, излагали иную версию тех событий. Спустя несколько лет после присвоения Исаю Казинцу звания Героя Советского Союза в Минск неоднократно (первый раз в 1969 году) приезжала его старшая сестра Рахиль Павловна. Останавливалась она в семье Михаила (Моше) Цивина (была замужем за братом его матери), который впоследствии возьмет на себя смелость рассказать ставшие ему известными детали из истории их семейства. С его слов следует, что в Минске Рахиль встречалась с Иваном Новиковым[3].

Корреспондент газеты «Правда», писатель Иван Новиков еще в 1962 году издал документальную повесть «Руины стреляют в упор», в которой представил совершенно иную картину смерти главы их семейства. «Жили Казинцы в 1918 году в Геническе. На юге Украины орудовали белогвардейцы. Павел Казинец создал партизанский отряд из рабочих …. Однако … предатель выдал партизан. Однажды ночью троих схватили белые, в том числе и Павла Казинца. Их вывели за село ... поставили лицом к начинающему розоветь востоку и расстреляли…»[4].

Сразу отметим, что описанные Новиковым события не могли происходить в 1918 году в районе Геническа. До апреля этого года власть там принадлежала большевикам, а с апреля по декабрь регионом формально руководил гетман Скоропадский – в условиях фактического немецкого протектората. После падения гетмана контроль над местностью на короткое время перешел к Директории УНР. С января по март 1919 года здесь господствовали войска Антанты (франко-греческий контингент), в марте состоялось возвращение советской власти, и только в августе 1919 года в Геническе утвердились войска Деникина. Как видно из сказанного, Павел Казинец мог участвовать в партизанском движении против белогвардейцев только после этой даты.

В 1972 году старший сын Павла Казинца, Михаил, по просьбе сотрудников Белорусского государственного музея истории Великой Отечественной войны написал биографию своего младшего брата Исая. Процитируем интересующий нас фрагмент этого документа с сайта города Геническа (Херсонская область Украины, туда его копию передали из Минска): «Наша семья, состоявшая из отца Казинец Павла Хаимовича (по национальности еврей), матери Казинец Анны Исаевны, пятерых детей, проживала до 1920 года в городе Геническе. Отец– рабочий-жестянщик. В 1919 году летом отец был зверски убит белогвардейцами, как большевик, по доносу кулака»[5].

Таким образом, перед исследователями неизбежно встаёт вопрос: была ли реальной история, описанная Иваном Новиковым, или же рассказ о гибели Павла Казинца под Геническом был им придуман для возвеличивания его образа, а Михаил и Рахиль лишь поддержали впоследствии предложенную им версию героизации отца?

Современные исследования по-разному пытаются разрешить обнаруженное противоречие, в том числе имеются случаи его полного или частичного игнорирования. Например, энциклопедия 1981 года издания (Тбилиси) указывает на Геническ как место рождения Исая Павловича Казинца и гибели его отца от рук белогвардейцев[6]. Московский энциклопедический словарь «Герои Советского Союза» (Воениздат, 1987) также подтверждает факт его рождения в Геническе (при этом ошибочно утверждая, что этот город был переименован в Херсон), однако о гибели отца сведений не приводит[7]. В энциклопедии «Беларусь у Вялікай Айчыннай вайне» говорится, что Исай Казинец родился в Батуми, но не упоминается об истории со смертью его отца[8].

Посвятившая многие годы исследованию истории Минского подполья, сотрудник партархива при Институте истории партии Вера Сафроновна Давыдова также называет Батуми местом рождения героя нашего повествования. При этом в своей статье, ставшей в свое время эталонной, она излагает историю гибели командира партизанского отряда Павла Казинца от сабель белогвардейцев на юге страны, но без упоминания Геническа^[9]. Эти же сведения автор повторяет в диссертации[10].

Содержащаяся на сайте Белорусского государственного музея истории Великой Отечественной войны информация (явно та, от Михаила Казинца) в пересказе одного из сотрудников музея, наоборот, подтверждает версию рождения Исая Казинца в Геническе, но умалчивает об обстоятельствах и месте гибели его отца[11].

Недавно была озвучена также версия о том, что Геническ в этой истории мог возникнуть случайно – там обитала другая семья Казинцов, глава которой погиб от белогвардейцев[12]. Возможность их переезда из Батуми в Геническ после рождения Исая и последовавшее вслед за гибелью главы семейства возвращение в Грузию исследователями не рассматривается.

Не станем гадать о причинах данного противоречия и мы, так как недостаток информации не позволяет прийти к однозначному выводу. Отметим лишь следующее.

Мы не видим оснований, которые бы вынуждали главного инженера вновь организованного предприятия на недавно присоединенных к БССР территориях скрывать в июне 1941 года место своего рождения и героическое прошлое отца. Основное требование, которое предъявлялись в те времена к таким формальным документам, как автобиография, было следующее – писать правду, и Исай Казинец безусловно придерживался этого правила. Свое жизнеописание он заканчивает довольно неприятным для карьеры абзацем: «В Турции имею родственников. Степень родства заключается: сестра моей матери с мужем, который имеет специальность портного – глухонемой. Выехали они из Батуми в 1921 году. В 1928 году мать получила письмо, в котором коротко было сообщено о том, что ее сестра оставила семью. Больше никаких сведений о них не имеем»[13]. Героическая гибель отца в связи со сказанным безусловно была бы упомянута Исаем Казинцом в автобиографии – но только в том случае, если бы имела место в действительности.

***

Исай Казинец внизу справа.
Батуми, 1931 г. Фото - НАРБ

После смерти Павла Казинца семейство бедствовало. На попечении вдовы Анны осталось пятеро детей – две дочери (Рахиль и Нина) и три сына: старший Михаил Казинец, средний сын Исай и младший Борис[14]. Анна происходила из зажиточной семьи, была женщиной грамотной, владела несколькими иностранными языками, включая английский. В Батуми ей удалось устроиться на работу в детский приют – сначала уборщицей, а позже её перевели в воспитательницы. Туда же она определила и детей.

Окончив первую ступень (4 класса) еврейской школы, Исай вынужден был пойти работать. В 1926 году старший брат Михаил устроил его на Батумскую нефтебазу. Сначала он работал там учеником дизелиста, а потом, освоив эту профессию, стал работать самостоятельно. Учебу продолжал в вечерней школе рабочей молодёжи (преподавание велось на русском языке). В 1932 году предприятие направило его в Саратовский техникум нефтескладского хозяйства, который он и окончил в 1935 году^[15].

Вот что о его молодости рассказала старшая сестра Исая Рахиль: У него были необыкновенно умелые руки, и не только в своём ремесле. Он умел готовить, сам штопал себе носки, не гнушался никакой домашней работы. При всём этом он прямо-таки культивировал в себе физическое совершенство. Исай увлекался боксом, борьбой, был прекрасным пловцом, утро всегда начинал с зарядки. После этого стрелой мчался к морю, где купался круглый год… Высокий, могучего сложения, он казался железным, наш Исай, и очень гордился этим, по существу готовил себя к предстоящим жизненным испытаниям^[16]. (При этом он много курил – почти на всех сохранившихся фотографиях Исай Казинец запечатлен с папиросой). 

Казинец - физкультурник.
Фото - НАРБ

После окончания техникума его распределили в Калинин, в областной конторе Главнефтесбыта он занял должность техника. Проработал там он недолго. В том же 1935 году Казинца призвали в армию. Служить попал в г. Ново-Борисов (БССР, вероятно, Печи) в автобронетанковую часть, после «учебки» получил должность командира танка, а потом и помкомвзвода^[17]. В этой связи перед демобилизацией из РККА ему было присвоено введенное Постановлением ЦИК и Совнаркома СССР № 1296 от 05.08.1937 г.[18] звание младшего лейтенанта^[19].

После армии Казинца направили в Сормово, где он возглавил механическую мастерскую при местной базе Главнефтесбыта, там же в 1938 году вступил в партию. Затем с повышением был переведен в Горький – назначен заместителем главного инженера областной конторы нефтесбыта. В 1940 году по распоряжению Главка его направили в Белосток на должность главного инженера западного отделения Белглавнефтесбыта^[20].

Отдельные источники сообщают, что Исай в 1936 году окончил Киевский нефтяной институт[21]. Это, вероятнее всего, ошибочное утверждение. В довоенный период в Киеве не было такого института, к тому же приведенная выше хронология не оставляет места для его четырех - пятилетнего обучения в любом другом городе, а получить образование заочно, как об этом говорится в Грузинской энциклопедии[22] было весьма проблематично – до 1938 года такая форма обучения в ВУЗах СССР носила весьма ограниченный характер – она развивалась при отсутствии единых правил приема, сроков обучения и учебных планов[23].

Принимавший его на работу в Минске управляющий Белорусской конторой Главнефтесбыта Константин Денисович Григорьев, кстати, в своих воспоминаниях послевоенной поры поведал, что во время первой их встречи у него в кабинете Исай Казинец рассказал ему историю о героической гибели отца от белогвардейских штыков в 1919 году на юге Украины (вероятно, в Геническе)^[24]. Впрочем, ко времени публикации сборника мемуаров белорусских партизан и подпольщиков (1970 год) много переживший Константин Денисович вполне мог вложить в уста Казинца становившуюся распространенной версию событий, связанных с гибелью его отца – начитавшись Новикова, Григорьев мог поддаться соблазну героизации всего, что так или иначе было связано с Исаем Павловичем Казинцом.

Белосток - Минск

В Белостоке Казинец проработал меньше года. В структуре западного отделения Белорусской конторы нефтесбыта находилась нефтебаза, ответственность за функционирование которой и лежала на главном инженере. Ко всему прочему, в скором времени его избрали секретарем первичной партийной организации предприятия[25], так что времени на семью у него практически не оставалось. Тем не менее, как сообщает Моше (Михаил) Цивин, вскоре после обустройства в Белостоке он вызвал из Батуми жену Валентину (его однокурсница по Саратовскому техникуму) с дочерью и мать.

Анна Казинец приехала в Белосток тоже не одна, а с внуком – девятилетним сыном младшей дочери Нины, племянником Исая. Мальчика звали Неджат, его отец, аджарец, в 1937 году был репрессирован; мать мальчика, сестру Исая Нину, выслали из Батуми. Сразу после тех событий Исай Казинец усыновил Неджата и поменял ему имя – назвал в честь деда Павлом^[26].

22 июня немцы бомбили город, но, по некоторым сведениям, нефтебазу не трогали. На второй день войны были перерезаны ведущие на восток дороги. Руководство областного отделения нефтесбыта сумело едва ли не последним эшелоном (по другим сведениям, автомашинами[27]) отправить на восток семьи сотрудников. Активно участвовавший в их эвакуации Исай Казинец отправил в тыл и своих – беременную жену с дочерью и мать с племянником Неджатом (Павлом). Прощаясь с ними, он убедил их добираться до Алма-Аты – там жил остававшийся старшим мужчиной в семействе Михаил. У него незадолго до этого скончалась жена, сам Михаил Казинец с началом войны подлежал мобилизации, его детям (Миша и Павел) грозил, вероятно, детдом.

Собравшееся в Алма-Ате семейство, по рассказам соседей, нуждалось в самом необходимом. Не все пережили войну. Мать Исая Казинца и его дети умерли (двухлетняя дочь Алла от недоедания, младший сын, вероятно, при рождении[28] – его имени не называют даже родственники). Племянник Исая Казинца Неджат (Павел) уцелел. Он подрос и ходил по соседям, побирался, впрочем, многие его и по доброте своей подкармливали. Позже жена Казинца Валентина отправила его в Батуми, в семью к старшей сестре Исая Рахили.

Дети Михаила Казинца были постарше Неджата, могли подрабатывать и дождались возвращения отца. Он до окончания войны служил в Иране в воинской части, которая занималась охраной южной границы СССР – точнее говоря, обеспечивала на территории Ирана американские поставки по Ленд-лизу. Младший брат Исая и Михаила Борис погиб на фронте.

Жена Исая Казинца Валентина узнала о гибели мужа уже после войны. Время спустя она вторично вышла замуж, но не забывала об Исае, в ее квартире висел его портрет^[29]. По некоторым данным, в семье Казинцов ставили ей в упрек гибель свекрови и собственных ее детей – могла, но не спасла (тратила на себя присылаемые из Батуми Рахилью небольшие деньги)[30].

Константин Григорьев в воспоминаниях 1962 года пишет, что в ночь на 25 июня Казинец, измученный, пришел в Минск, ночевал у него, а утром они расстались – первый отправился к себе в контору, а второй на поиски эшелона с эвакуированными из Белостока семьями^[31]. Это, конечно, ошибочное утверждение, их встреча не могла состояться в обозначенные Григорьевым сроки. Исай Казинец оставался в Белостоке почти до его сдачи немцам, состоявшейся 27 июня. Моше Цивин сообщает, что он получил приказание взорвать нефтебазу[32], точнее говоря – участвовать в организации взрыва, взрывали ее саперы. По некоторым сведениям, им удалось это сделать, взрыв состоялся, об этом, в частности, упоминает Леонид Зуборев^[33], однако документальных подтверждений сказанному нами не найдено.

Исследовавший тему историк и архивист Евгений Барановский полагает, что Казинец пришел в Минск в первых числах июля 1941 года^[34]. До Минска он добирался пешком, в потоке беженцев, изредка – попутным транспортом, вместе с давним знакомым (однокурсником по Саратовскому техникуму) Вячеславом Юрыгиным, но тот на второй или третий день пути погиб под бомбежкой. В оккупированном Минске Исай Казинец некоторое время будет жить с его паспортом и будет пользоваться его именем в качестве подпольной клички – Славка[35].

В те же дни в дороге он познакомился с майором Георгием Семеновым – работником политотдела одного из воинских подразделений, отступавших на восток. (Так о Семенове писал Константин Григорьев[36]; архивные документы, однако, свидетельствуют, что по состоянию на 1938 г. Семенов находился в запасе и имел звание техника-интенданта 2 ранга (соответствовало старшему лейтенанту); в 1940 году был призван в РККА и занимал должность начфина одной из расквартированных в Августове Белостокской области воинских частей^[37]). У Семенова в Минске были родственники и знакомые. На случай возможной встречи в будущем он дал Казинцу их адреса[38].

На первом допросе в НКВД, состоявшемся 23 июля 1944 года, Константин Григорьев говорил, что после неудачной попытки эвакуации он с семьей вернулся в Минск 5 июля 1941 года[39]. Казинец к тому времени был уже в городе, но явно ненамного опередил своего довоенного начальника. 

Исай Казинец и Елена Ревинская.
Фото - Музей ВОВ

В Минске у него было мало знакомых. Семья Константина Григорьева и Елена (Леля) Ревинская, с которой он сблизился еще до войны – этим, вероятно, и ограничивался их круг. Не застав Григорьевых, он поселился у Ревинской, а на случай встречи с Григорьевым оставил для него сообщение (углем на стене его полуразрушенного бомбой дома) с указанием адреса своего места жительства в оккупированном городе: улица Берсона, дом № 12-а. Этот дом принадлежал Елене Ревинской, дочери композитора Николая Ровенского[40] (Равенского). Расхождение в написании фамилий отца и дочери, вероятно, носило формальный характер. Оно объяснялось либо ошибкой, допущенной при оформлении паспорта женщины, либо позднейшими попытками оградить подпольщицу от ассоциаций с «неудобным» отцом-националистом.[41].

Первую встречу с ним в оккупированном городе Константин Григорьев описывает весьма подробно (о присущих его послевоенным воспоминаниям неточностях мы будем упоминать по ходу дальнейшего повествования).

На улицу Берсона за Казинцом он отправил свою жену Кашичкину Людмилу Михайловну. Обнаружив свой дом разбомбленным, Григорьевы поселились у Громыко Дарьи Прокофьевны (няня их дочери) по Койдановскому тракту, 58^[42] (прежнее название улицы Чкалова). Туда Людмила Михайловна и привела Казинца. Тот был хорошо одет (Леонид Зуборев полагает, что Ревинская отдала ему гардероб мужа[43]) и чисто выбрит. В беседе с ним Григорьев выяснил, что Казинец установил связь с еврейским гетто и оказывал помощь его обитателям – однажды он заговорил с женщинами из рабочей колонны^[44], те сетовали, что на работу их водят по улицам, на которых невозможно купить продукты и лекарства. (Исследовавшая тему минского гетто Клара Хеккер пишет, что евреям в Минске запрещалось покупать в магазинах продукты питания[45]). Казинец вызвался помочь оказавшимся в беде людям. Возможно, от безысходности, они поверили незнакомцу, что привело к своеобразному сотрудничеству: утром по пути в город узницы гетто снабжали Казинца деньгами, при возвращении колонны в лагерь он передавал им необходимые в их положении вещи.

Свою встречу с Казинцом Григорьев датирует первыми днями июля^[46]. Упомянутые выше детали его разговора с Казинцом, однако, не подтверждают этого. Приказ немецкого коменданта города о создании гетто в Минске вышел 20 числа этого месяца^[47], переселение туда еврейского населения завершилось лишь к 1 августа^[48], а рабочие колонны из еврейских кварталов в городе можно было увидеть и того позже.

Вольная или невольная ошибка Григорьева не отменяет, однако, факта контактов Казинца с гетто, но, как это видно из сказанного, они могли состояться не ранее августа. На первых порах его связи с обитателями лагеря явно ограничивались актами гуманитарного характера, но это в скором времени перестало удовлетворять Казинца. 

Как показал Константин Григорьев на первом своем допросе в НКГБ БССР, в августе 1941 года он «…связался путем встреч, иногда случайных, с рядом знакомых … коммунистов, оставшихся проживать в оккупированном гор. Минске». Довольно часто они собирались в квартире его подчиненного довоенной поры Вячеслава Никифорова, проживавшего по Червенскому тракту в доме № 75. На одном из таких собраний в середине августа 1941 года по предложению Казинца была организационно оформлена инициативная группа[49] по оказанию помощи советским людям. В числе участников группы он называет, естественно, себя, Исая Казинца, Вячеслава (Вацлава) Никифорова и попутчика Казинца по бегству из Белостока Георгия Семенова.

Руководство группой было возложено на Григорьева, вероятнее всего, по старшинству – как по возрасту, так и по довоенному положению он был старше Казинца и Никифорова^[50], а Георгий Семенов был среди них чужаком и не мог претендовать на лидерство.

Георгий Семенов. Фото из
книги "Подвиги их бессмертны"

О Георгии Семенове известно немного. Григорьев его место в группе определял довольно неопределенно, на допросе в июле 1944 года он даже заявил следователю, что не знает имени Семенова – назвал только его фамилию и кличку – «Жук»[51]. (На допросе, состоявшемся 6 сентября 1944 года, он, правда, «вспомнил» и назвал его имя – Жорж^[52] (Георгий)). О подпольной деятельности Семенова также имеются лишь отрывочные сведения. Связанная с подпольной организацией военных (Военный совет партизанского движения – ВСПД) Лидия Драгун, перечисляя в своих воспоминаниях знакомых ей участников сопротивления, упомянула проживавшего на улице Луговой в доме номер 5 Жоржа, который «принимал сводки Совинформбюро[53]». Ряд свидетельств указывает на то, что и другие подпольщики «слушали радио» по этому адресу (например, послевоенные свидетельства Ивана Тимчука[54] и Василия Сайчика[55]).

Из сохранившихся архивных документов известно, что Семенов Георгий Минович родился в 1908 году в городе Минске в семье железнодорожника; мать не работала, была домохозяйкой. Окончив в 1927 году среднюю школу, проживал с родителями в Руденске, там он уже работал – пионервожатым в школе. В 1929 году был призван в армию, но служить на этот раз ему не пришлось, он был зачислен командиром запаса. В 1930 году его отца перевели в Слуцк, где все их семейство и проживало до 1940 года. В Слуцке Георгий работал заведующим бухгалтерскими курсами, инспектором в Райфинотделе и, что немаловажно, совмещал гражданскую службу с сотрудничеством с органами НКВД. В 1937 году он получил должность контролера в Слуцком Горсовете и занимал ее до 1940 года. По неизвестной причине его контакты с органами в том же 1937 году прекратились.

Георгий Семенов был женат на Александре Федоровне Николаевой, но она умерла в 1938 году от туберкулеза[56].

Работавшая с ней на фабрике им. Крупской Екельчик Ревека Кушелевна (в годы войны – подпольщица, партизанка) вспоминала, как, навещая с подругами в 1938 году Николаеву в тубинституте по ул. Интернациональной, часто встречала там ее мужа Жоржа Семенова – и, вопреки сказанному выше, – всегда в форме работника НКВД[57].

Сын Семеновых Валерий все военные годы проживал с бабушкой (матерью Георгия) Семеновой Марией Яковлевной в Минске по улице Луговой, дом № 5.

Вторично он был призван в армию в 1940 году, о знакомстве его с Казинцом во время отступления из Белостока мы рассказали выше. После неудачной попытки выйти за линию фронта он вернулся в Минск^[58].

Вячеслав Никифоров.
Фото - Минск-новости

Надежной информации о Вячеславе Никифорове имеется также немного. Статья в энциклопедии «Беларусь у Вялікай Айчыннай вайне» посвятила ему лишь несколько малоинформативных строк^[59], а его автобиографии (в отличие от Исая Казинца) или составленной кем-то из родственников воспоминаний (как это было в случае с Семеновым) в НАРБ не сохранилось. Пробел частично восполняет характеристика из приложения к справке ИИП при ЦК КПБ «О Минском коммунистическом подполье» (составлена не позднее декабря 1959 года). Из неё следует, что Никифоров родился в 1909 году в семье железнодорожников, русский, имел среднее образование. С 1927 года работал весовщиком на станциях Михановичи и Минск. После службы в армии (1931–1932) и недолгой работы инструктором в институте профдвижения вернулся на железную дорогу. С 1934 года и до начала войны трудился в Главнефтесбыте, последняя его должность в этой конторе – инспектор объездных путей. В феврале 1939 г. Никифоров вступил в партию, вернее, получил кандидатскую карточку члена ВКП(б)^[60]. Константин Григорьев в неопубликованных воспоминаниях 1962 года называл Никифорова беспартийным, а также упоминал, что тот в первые недели оккупации неведомо где пропадал целыми днями – как выяснилось позже, разыскивал свою первую любовь, пропавшую в начале войны^[61].

Состав инициативной группы, скорее всего, ограничивался перечисленной выше четверкой. К работе были привлечены (в качестве связных) жена Григорьева Людмила Кашичкина и сожительница Исая Казинца Елена Ревинская (Леля Равинская)^[62] – но это, скорее, в силу совместного проживания – во многих случаях участники сопротивления состояли в подполье семьями[63].

После войны, правда, Григорьев упомянул еще нескольких человек, через которых их инициативная группа поддерживала связи на предприятиях города. Среди них он назвал председателя союза нефтяников Зубковского Антона, начальника спецчасти комбината Демченко и бывшего начальника милиции 1-го района Минска Ивана Лаврова – но вскользь, мимоходом, неопределенно; имени Демченко он даже не упомянул. Согласно его показаниям, Зубковский был арестован в апреле 1942 года и повешен немцами в ходе весеннего разгрома подполья, Демченко и Лавров в середине года ушли в партизанский отряд, дальнейшая их судьба Григорьеву известна не была[64].

Там же, в саду у Никифоровых, были распределены обязанности членов инициативной группы. Григорьев должен был связаться с железнодорожниками, с Комаровским лагерем военнопленных, с конторой «Заготзерно» – для вовлечения людей в сопротивление. На Семенова возлагалась обязанность слушать сводки информбюро и готовить листовки для информирования людей^[65], а Никифоров отвечал за организацию типографии, которая и будет создана к началу 1942 года с участием Казинца и подпольщиков гетто. За Казинцом сохранялась обязанность поддерживать связь с узниками этого лагеря (а позже – и с возникшим в нем подпольем).

Создание подполья

Инициативная группа просуществовала недолго. На допросах в НКГБ, состоявшихся сразу после освобождения Минска, Константин Григорьев показывал, что созданная в августе, в ноябре она была преобразована в городской партийный комитет (ГПК). При этом роль руководителя комитета он отводил Исаю Казинцу, а свое участие в нем сводил к рядовому членству^[66]. (На поздних своих допросах Григорьев ограничивал срок существования инициативной группы августом – сентябрем 1941 года, сентябрем же датировал и ее преобразование в городской партийный комитет^[67]). О причинах утраты своего лидирующего положения он умалчивал.

Впоследствии озвученную Григорьевым версию создания подпольного горкома вынуждены были корректировать даже те историки, которые взяли её за основу своих исследований. Предложенная трактовка в примитивном ее изложении не могла прижиться в научной среде. Вера Сафроновна Давыдова, вероятно, одной из первых предприняла попытку дать научную интерпретацию его утверждениям. Согласно предложенной ею концепции, подпольный горком был сформирован не путем преобразования (как у Григорьева, по сути – путем переназвания) инициативной группы «нефтяников», а в результате объединения нескольких действовавших на тот момент в городе ячеек сопротивления. В конце ноября – начале декабря 1941 года (точная дата не установлена) в доме у родителей Георгия Семенова по ул. Луговой, 5 было проведено собрание представителей нескольких таких подпольных групп (Исай Казинец, Константин Григорьев, Георгий Семенов (Инициативная группа «нефтяников»), Степан Заяц и Степан Омельянюк (Комаровка), Иосиф Степуро и Алексей Котиков (железнодорожники), Михаил Гебелев (гетто), Назарий Герасименко, Николай Герасимович, Антон Орсик и еще несколько подпольщиков).

На этом совещании было заявлено об объединении партийного подполья в городе и избран его руководящий орган. Собравшиеся, полагая, что в Минске действует законспирированный горком, оставленный руководством при отступлении, рассматривали созданную организацию в качестве резервного, дополнительного к нему партийного комитета (доппарткома). Первоначальный его состав Вера Давыдова вслед за Григорьевым ограничивала тройкой «нефтяников» (Казинец, Григорьев, Семенов), подразумевая, что лидеры других ячеек проголосовали за них, а сами были доизбраны (возможно, кооптированы) в состав комитета позже – в декабре 1941-го или даже в начале января 1942 года[68].

Некоторые детали образования доппарткома уточняет в своих свидетельствах один из руководителей подполья в гетто Григорий (Гирш) Смоляр. Зимой 1945 года он подготовил и направил в ЦК КП(б)Б отчет о деятельности созданного там подполья. Основное внимание в нем уделялось, естественно, событиям в этом лагере, но и о контактах с городским подпольем упоминалось неоднократно. (Вера Давыдова, судя по совпадениям в текстах использовала этот документ в качестве одного из источников при написании своей диссертации).

Связь с «русским» районом они поддерживали через 17-летнего Давида Герцика (псевдоним «Женька»). До войны он учился в 17-й школе на улице Мясникова[69], а в период оккупации жил вне гетто по фальшивому паспорту на русское имя. Его отец в разговоре со Смоляром однажды посетовал, что Давид «живет как не еврей «на той стороне» и всегда носит с собой пистолет». 

В беседе с юношей Смоляр выяснил, что тот со своими школьными друзьями установил в городе связь с группой взрослых, как потом оказалось, с близкими к Исаю Казинцу людьми. Смоляр дал Женьке задание: «Когда убедишься, что имеешь дело с надежными коммунистами-русскими, назначай для меня встречу с ними»[70].

После состоявшихся 7 и 20 ноября погромов в конце месяца Женька сообщил, что «городские» дали согласие на контакт[71]. Встреча состоялась за пределами гетто, неподалеку от его границы – на «русской» стороне Второго Опанского переулка, в доме на пересечении его с Обувной улицей [72].

Сбросив желтые латы, Смоляр под водительством Женьки вышел за пределы гетто[73]. Его встретили Исай Казинец (представился «Славиком»; напомним, что он использовал имя погибшего Вячеслава Юрыгина в качестве своего псевдонима), а также Константин Григорьев и Леля Ревинская.

Казинца прежде всего интересовал опыт нелегальной работы Смоляра в довоенной Польше и, в частности, вопрос об организационном устройстве подпольной организации. При этом убежденный в существовании оставленного в Минске партийными властями руководящего центра, Казинец опасался участвовать в объединении возникших к тому времени подпольных групп без его санкции. Смоляр же придерживался иного мнения: «Даже если центр существует, он узнает о нас, только когда мы начнем действовать. Не бойтесь прослыть самозванцами – главное начать дело»[74]. Как видно из сказанного, для Смоляра опасения Казинца не имели решающего значения – он искал контакты с подпольем в «русском» районе города независимо от формы его организации.

Григорий (Гирш) Смоляр

Два дня спустя после их встречи Смоляр через Женьку получил приглашение на собрание городских подпольщиков. На эту встречу, однако, они решили послать Михаила Гебелева – как бывший партийный работник Минска довоенной поры (инструктор Сталинского райкома партии[75]), он мог встретить там знакомых партийцев. Кроме того, по выражению Смоляра, он имел «арийскую внешность»[76], жил за пределами гетто по паспорту на русскую фамилию Русинов и ему было легче пройти через город – как это было показано выше, совещание проводилось в доме у родителей Георгия Семенова на дальней от гетто юго-восточной окраине Минска (ул. Луговая, 5).

В своем отчёте Смоляр не называл ни состава комитета, образованного на этом собрании, ни имени его руководителя^[77], а в изданной в 1947 году его книге «Мстители гетто» Исай Казинец упомянут лишь как представитель общегородского комитета[78]. Случайное ли это было упущение или вынужденная недосказанность – попробуем разобраться ниже.

***

Процесс формирования общегородского подполья в Минске носил более сложный характер, чем это следует из версий Григорьева, Давыдовой и Смоляра.

Помимо упомянутых групп, инициировавших создание подпольного комитета (нефтяники, Комаровская группа, гетто), осенью и зимой 1941 года в городе возникли и другие очаги сопротивления. Они действовали самостоятельно и, в большинстве своем, даже не подозревали о создании и существовании единого руководящего центра.

Группа Ольги Щербацевич, например, спасавшая раненых командиров Красной армии, была разгромлена, а её участники казнены ещё до оформления горкома^[79]. Другая группа, под руководством Александра Маркевича, не имея никаких сведений о комитете, объявила себя «подпольным партийным комитетом города Минска и окружающих деревень» и от его имени с января 1942 года печатала на гектографе[80] газету «Патриот Родины». Лишь в августе 1942 года при посредничестве Вячеслава Никифорова произошло её поглощение подпольным горкомом^[81]. Существовали очаги сопротивления, которые, не имея контактов с партийным подпольем, вплоть до освобождения Минска работали автономно и были люди, проявившие себя лишь однажды, а затем отошедшие от дел, – например, горожане, давшие приют и помогавшие советским разведгруппам, действовавшим в городе в 1942 году^[82]

Даже те ячейки, что послужили основой для создания подпольного комитета, далеко не всегда воспринимали его в качестве полноценного руководящего органа. В частности, один из руководителей подполья в железнодорожном депо Фёдор Кузнецов отмечал, что они не видели в комитете лидера и «...никакого авторитетного руководства в г. Минске... не получали»^[83].

Объективная потребность в объединении действовавших разрозненно подпольных групп, безусловно, имелась – она проявлялась как снизу (небольшие группы и отдельные подпольщики искали связи), так и сверху (стихийно возникшие организации претендовали на главенство в процессе объединения). Осенью 1941 года на этой основе в Минске возникли три первоначально независимые силы: Военный совет партизанского движения (ВСПД, объединявший несколько десятков окруженцев и бежавших из лагерей военнопленных), городское подполье (включало несколько групп, часто под руководством коммунистов низового звена довоенной поры) и подпольная организация в гетто. Слияние в рамках общегородской организации неизбежно влекло за собой ограничение самостоятельности каждой из них. Довольно серьезные разногласия между руководителями этих сил проявились уже вскоре после их объединения. Претендуя на лидерство, военные, подобно фронтовым (армейским) командирам, видели в членах горкома второстепенных помощников, за которыми они полагали оставить вопросы агитации и пропаганды. Боевые действия, создание партизанских отрядов, вывод в них горожан, сбор оружия военные считали исключительно своей прерогативой.

В подполье видели это противоречие. В ноябре (или, возможно, в декабре) 1941 года Смоляр писал по этому поводу Казинцу: во взаимоотношениях с Военным советом «комитет ... становится лишним или же будет заниматься второразрядными вопросами, и тогда он станет “приложением” к Военному совету». Казинец разделял эти опасения. Однако, по свидетельству Смоляра, горком «уже был бессильным в отношении “военных”, которые перестали прислушиваться к решениям комитета»^[84].

Для разрешения указанного противоречия, вероятно, было предпринято несколько попыток. Последовавшие попытки исправить ситуацию, однако, не были результативными. Сначала Иван Рогов был введен в состав горкома, а Ковалев – в состав руководства ВСПД. Проведенный кадровый маневр явно свидетельствовал о попытке установления контроля за деятельностью военных (Ковалев), но, одновременно, сохранял за Военным советом особый статус в отношениях с городским партийным комитетом, позволяя тому влиять на его решения (Рогов).

Короткое время спустя была предпринята попытка формирования коллегиального органа руководства подпольем – оперативной «тройки». Первым о её создании упомянул Алексей Котиков. В отчетах 1942 года и в протоколах декабрьских допросов в НКВД он упоминал, что в декабре 1941 года из состава подпольного комитета была выделена группа в составе Казинца, Ковалева и Рогова^[85]. Позже, уже в 1982 году, в заявлении на имя первого секретаря ЦК КПБ Тихона Киселева он наделял этот орган полномочиями бюро горкома. Из новой его интерпретации следовало, что на «тройку» возлагалось оперативное руководство подпольем между заседаниями парткома, перед которым она была обязана отчитываться; председателем этого органа он называл Ковалева^[86].

Создание «тройки», однако, не ликвидировало проявившиеся противоречия. Главенствующая роль горкома в процессе становления подполья вовсе не была бесспорной. Руководство ВСПД изначально считало свою организацию лидером сопротивления и на первых порах пыталось возглавить движение. Геттовское же подполье в силу своей изолированности на руководящие позиции в общегородском подполье не претендовало и рассматривало горком и Военный совет главным образом с точки зрения их возможностей в спасении узников этого лагеря.

Точное время создания горкома до сих пор не установлено. Выжившие участники этого процесса (Константин Григорьев и Алексей Котиков) датируют это событие концом ноября, а наблюдавший за происходящим из гетто Гирш Смоляр — декабрем. Немецкие документы растягивают процесс объединения подполья до начала 1942 года, а завершающий этап отодвигают на март^[87].

По нашему мнению, создание общегородского центра представляло собой длительный процесс, а не разовое событие, поэтому его организационное оформление и начало реального функционирования не следует связывать с конкретной датой. Формирование горкома растянулось во времени и точно не завершилось в ноябре 1941 года. Ход дальнейших событий показывает, что рубеж 1941–1942 годов и даже март 1942-го следует рассматривать лишь как этапы становления, а не варианты датировки его создания.

Сопротивление

Серьезно проявить себя на первых порах не смогли ни городское сопротивление, ни организация военных, ни коммунисты гетто. Завершив (увязнув – см. выше) довольно длительный этап организационного становления, к началу 1942 года подполье лишь приступало к акциям противодействия оккупационным властям. Как отмечала Вера Давыдова, отсутствие связи с Москвой и, как следствие, нехватка материальных ресурсов ограничивали его деятельность пропагандой, распространением листовок и спасением военнопленных. Переход к активным действиям также сдерживался существовавшей системой заложничества, которая била по непричастным к сопротивлению мирным жителям[88].

1 июля 1941 года военно-полевой комендант Минска издал приказ о сдаче населением оружия, боеприпасов и радиоприёмников^[89]. Подобные меры оккупанты принимали и в других захваченных странах Европы, а ограничения на прослушивание эфира существовали даже в самой Германии. В белорусской столице этот шаг привёл к неожиданному результату: он способствовал формированию городского сопротивления. В Национальном архиве Республики Беларусь хранится ряд документов, подтверждающих, что часть горожан проигнорировала распоряжение комендатуры, нарушив по меньшей мере требование о сдаче радиоприемников. Одни прятали их как ценное имущество, другие – тайно слушали и записывали передачи Московского радио. Сегодня установлено несколько адресов, по которым для ознакомления со сводками собирались целые группы, состоявшие в основном из родственников и друзей. Известны также случаи, когда на этой основе стихийно возникали подпольные ячейки, которые не только принимали информацию, но и начинали её распространять.

Вот как об этом рассказывал Василий Иванович Сайчик. Случайно оставшись в Минске после неудачной эвакуации, он сблизился с несколькими проживавшими на Комаровке мужчинами (отец и сын Омельянюки, их сосед Степан Заяц и двое знакомых по довоенной работе – Иван Тимчук и Арсений Калиновский). В первые дни оккупации, когда город охватила паника, им сложно было поддерживать людей даже из своего окружения: те ждали Красную Армию, в то время как немцы уже подходили к Смоленску[90]. В этих условиях, по словам Сайчика, «не всегда можно было сказать правду людям», но знать её самим было необходимо. Информацию добывали так: «Один военный из деревни Столовой имел радиоприемник, и мы ходили туда слушать сводки Совинформбюро»[91]. Под неназванным военным он явно подразумевал члена инициативной группы Георгия Семенова: улица Луговая, на которой тот проживал, находилась всего в нескольких десятках метров от пригородной деревни Столовой.

Один из организаторов сопротивления в гетто Гирш Смоляр отмечал, что среди узников этого лагеря циркулировали ложные слухи о близком освобождении. Хотя такие новости помогали держаться, реально они несли угрозу: подобного рода иллюзии усыпляли бдительность и грозили гибелью. Поэтому организаторы создававшегося там сопротивления выдвинули лозунг «евреи должны знать правду»[92]. Одной из первых в этом отношении проявила себя группа подростков. Несколько пятнадцатилетних парней раздобыли дефицитные анодные батареи «БАС» и, приспособив сохраненный втайне радиоприемник для работы на постоянном токе, слушали и распространяли среди взрослых сводки Совинформбюро[93].

Знание реального положения дел помогало выжить. Распространение информации в тех условиях считали приоритетным практически все участники сопротивления. На допросе в 1945 году Константин Григорьев в этой связи заявлял: «Работа подпольного партийного комитета сводилась в основном к учету оставшихся в Минске членов партии и к проведению антифашистской агитации и пропаганды»[94].

Немцы также признавали роль пропаганды в становлении городского подполья. В составленном 6 мая 1942 года службой безопасности СД для Берлина отчете довольно подробно излагался процесс создания раскрытой в марте 1942 года общегородской подпольной организации, при этом пропаганда и агитация в этом документе рассматривались в качестве той основы, на которой родилось и развивалось подполье.

«Казинец слушал сообщения у не пойманного еще «Жоржа» (Георгия). «Жорж» имел в своей квартире 2 приемника, один из которых был устаревший, построенный им самим. Второй аппарат был приемник типа «Лионир» фирмы «Телефункен», построенный в Минске. Приобрести аппараты взялся работающий на фирме «Телефункен» инженер (бывший офицер). Последний, с тремя также арестованными сообщниками, вынес приемник с завода по частям, а у «Жоржа» собрал его.

Казинец передавал сообщения дальше в комитет через также арестованного связника»[95].

Упомянутого в процитированном документе Жоржа (Георгия) также, на первый взгляд, можно было бы отождествить с Георгием Семёновым, на квартире которого подпольщики (Комаровская группа, Сайчик) слушали радио. Однако Жорж из немецкого отчета значился ещё не пойманным, тогда как из других архивных источников известно, что Георгий Семёнов был арестован в марте[96] и повешен 7 мая 1942 года[97]. Кроме того, авторы изданного в 1987 году сборника «В непокорённом Минске» в примечании к этому документу указывали, что подпольный псевдоним упомянутого оккупантами Жоржа остаётся нерасшифрованным[98].

***

Одним из наиболее веских подтверждений нашего предположения о том, что минское подполье носило в том числе партийный характер (хотя, вероятно, и не являлось горкомом), является история создания и деятельности подпольной типографии.

За сказанным кроется следующее. Спрос на достоверную информацию о событиях на фронте лишь отчасти удовлетворялся пересказами радиосводок теми немногими, кто вопреки приказам оккупационных властей сохранил радиоприемники. С появлением подпольных групп эта деятельность приобретала определённую упорядоченность, а с созданием общегородского подпольного центра приняла некоторый размах. По свидетельству Веры Давыдовой, 5 января 1942 года по инициативе Исая Казинца было принято решение о создании подпольной типографии, которая и начала функционировать в том же месяце. Однако организация её работы в столь сжатые сроки была невозможна. На это указывает невольная оговорка самой Веры Сафроновны: вопреки озвученным январским датам, она упоминала о событиях осени 1941 года, которые, по сути, и легли в основу развития нелегальной печати в минском подполье[99].

Для организации типографии необходимо было решить как минимум три задачи: раздобыть оборудование (шрифты, станок), найти помещение и подобрать специалистов. В условиях подполья всё это приходилось делать втайне, что осложняло и без того непростое дело. О том, как это происходило в общих чертах, рассказывают трофейные немецкие документы и конкретизируют воспоминания участников событий со стороны подполья. В упомянутом выше сообщении начальника полиции безопасности и СД из Минска в Берлин от 6 мая 1942 года был кратко описан процесс ее создания: «...типография ... находилась в одном здании вблизи гетто,  руководил ею еврей Чипчин, который жил вне гетто. Типография была полностью оборудована и в ней можно было печатать не только листовки, но и пропагандистские брошюры. При разгроме типографии был найден пробный оттиск брошюры, которая содержала одну из последних речей Сталина»[100].

Главным поставщиком шрифтов и типографских принадлежностей для подполья стала группа военнопленных, основная роль в которой  принадлежала Михаилу Полонейчику и Николаю Иванову.

Полонейчик Михаил Сидорович до войны поочередно возглавлял Стародорожскую и Новогрудскую типографии. В июне 1941 года он добровольцем ушел на фронт. В составе 1-й Московской дивизии отступал от Борисова до Пропойска (Славгород), где попал в окружение и плен. Из лагеря в Бобруйской крепости был переведен в Минск (Пушкинские казармы на Логойском тракте). Чтобы вырваться, он вышел из строя, когда немцы для различного рода работ набирали квалифицированных специалистов – в их числе им требовались полиграфисты. Вместе с ним отозвались его сослуживцы: капитан Николай Иванов, старший лейтенант Кузьма Трошин и шофер Иван Удод (последние двое к профессии отношения не имели).

Их отправили в типографию, созданную на базе довоенной «Красноармейской правды». Она располагалась в корпусах бывшей духовной семинарии на Александровской улице (в описываемый период – Максима Горького, ныне – Максима Богдановича, сейчас там находится Минское суворовское военное училище). В этом комплексе зданий оккупационные власти открыли типографию «Прорыв»[101], где печатались административные бланки, несекретные приказы и другие документы для текущих нужд гражданских органов управления. Согласно данным немецких спецслужб, шрифты и матрицы были выкрадены работавшими там военнопленными при содействии опытных наборщиков, которых немцы ежедневно приводили туда из гетто[102].

Позже Полонейчик рассказал, как это происходило. Сначала они  разбирали завалы. Это длилось дней 7 или 8. Потом немецкие полиграфисты потребовали от него  отлить валики для печатных машин. Он сумел  оговорить возможность привлечь к этому троих своих товарищей в качестве помощников. Они работали всю ночь, а утром стало известно, что пленных из их лагеря в Пушкинских казармах уже вывезли из города. Так их группа осталась при типографии, выполняя неквалифицированные работы – Полонейчик, в частности, подметал территорию[103]. Жили они в бараке, стоявшем возле ворот, ведущих к Коммунальному (сейчас – Архитектора Заборского) переулку[104].

Потом на них вышел Казинец. На тот момент в типографии трудились несколько специалистов-евреев, включая бывшего технического директора полиграфического комбината им. Сталина Михаила Чипчина, начальника литографического цеха Зиновия (Залмана) Окуня, а также наборщиков Опенгейма, Прессмана и братьев Каплан[105].

В начале сентября 1941 года Иосиф Каплан организовал встречу Иванова с Казинцом. Зная Иванова по отзывам рабочих, Казинец открылся ему в качестве участника подполья и предложил присоединиться к сопротивлению. Его интересовала, в частности, возможность добыть типографское оборудование. Иванов, давно искавший контактов с подпольщиками, сразу же согласился на сотрудничество. Он сообщил, что может вынести с территории немецкой типографии шрифты, краску и другие необходимые для печати материалы.

Механизм хищений был прост. Для издававшейся в «Прорыве» документации русский шрифт не представлял ценности, и его просто свалили в подвалах. Этим они и воспользовались. Расфасованные по пакетам шрифты (по отдельным буквам) прятали под одеждой и, следуя за рабочими, которых по вечерам конвоировали в гетто, выносили через проходную – к тому времени они получили пропуска для выхода в город. На улице их встречала женщина и отводила к тайнику в доме на берегу Свислочи[106] (Садово-Набережная улица, проходила вдоль реки в районе современного парка им. Янки Купалы; после расширения русла Свислочи в 1950-е годы – затоплена).

Позже выяснилось, что там жила подпольщица Глафира Суслова. Полонейчик, Иванов, Трошин и Удод вынесли к ней в разобранном виде части печатного станка, наборную кассу и другое необходимое для печати оборудование. Время спустя связные перенесли все это в гетто – от тайника у Сусловой, по пешеходному мосту через Свислочь и Татарские огороды[107].

Судя по сказанному, типографию изначально планировалось оборудовать на территории гетто. Позже, однако, эти намерения изменились. Из показаний Константина Григорьева на допросе в НКВД следует, что доставленные в гетто шрифты они с Казинцом и Никифоровым перенесли обратно в город – в дом к родителям последнего (Червенский тракт, 75). Там, по его словам, и установили печатный станок[108]. Объективных подтверждений сказанному, однако, не имеется: многочисленные свидетельства опровергают версию Григорьева о том, что типография была оборудована в доме Никифоровых на Червенском тракте. Подпольщица Ядвига Савицкая назвала точный ее адрес: улица Немига, 8[109]. Этот дом, как и отмечалось в немецком документе, располагался рядом с гетто. (Четная сторона Немиги изначально входила в его границы, но только до первых погромов в ноябре 1941 года). Вера Давыдова связывала расположение типографии с бывшим клубом Осоавиахима в подвале дома № 7/9 по улице Островского (сейчас – ул. Раковская). Судя по всему, речь идет об одном и том же угловом здании на пересечении улицы Островского и Немиги, которое имело выходы на обе эти улицы[110].

Это была кустарная типография полного цикла. Участие Исая Казинца в ее создании заключалось в общем руководстве, ответственность за ее работу он возложил на Михаила Чипчина, который оставался и единственным наборщиком текстов.

Редактором издававшихся подпольем материалов большинство источников называют бригадного комиссара Николая Толкачева. К моменту организации типографии он входил в состав руководства Военного совета, а в Минске оказался при следующих обстоятельствах.

В июле 1941 года, тяжелораненый, он попал в плен и был помещен в лазарет Клинического городка. Там его нашла бывшая подчиненная Анна Ананьева, которую комиссар перед войной оставил в Минске из-за беременности. 30 августа, когда в лазарете начали вводить строгий лагерный режим, Ананьева буквально на плечах вынесла его и спрятала на чердаке своего дома (ул. Пушкинская, 36[111]). Той же ночью она родила дочь. Позже Толкачёва переправили к санитарке Анне Крашенинниковой, у которой при поддержке профессора Клумова его удалось выходить[112]. В декабре 1941 года Ананьева примкнула к подпольной группе Александра Маркевича. Последний позже приписывал спасение Толкачева своей организации и сетовал, что тот по выздоровлении отклонил его предложение о сотрудничестве, заявив: «Нам никто не дал права от имени партии писать листовки». На этом их пути разошлись[113].

Вера Сафроновна Давыдова считала, что в декабре он ушел к железнодорожникам[114]. Однако немецкие документы однозначно указывают, что Толкачёв возглавил политико-пропагандистский отдел в Военном совете партизанского движения (ВСПД)[115] . По мнению современных исследователей, он стал редактором подпольной газеты «Вестник Родины»[116] (печаталась в типографии по указанному выше адресу на вынесенном группой Иванова оборудовании). Вера Давыдова считала это издание листовкой, а роль Толкачева сводила к редактированию отдельных материалов[117].

До мартовских арестов 1942 года вышло три номера газеты «Вестник Родины» (от 18, 25 января и 1 февраля). В этой же типографии были изданы брошюры с речью И. В. Сталина на параде 7 ноября 1941 года и с его приказом от 23 февраля 1942 года^[118]. Любопытную деталь вспоминал Иван Тимчук: не имея советского оригинала речи, они с Владимиром Омельянюком перевели её текст со случайно попавшей к ним польской брошюры^[119].

Для конспирации «Вестник Родины» выпускался от имени Политуправления Западного фронта^[120]. Впрочем, это могло объясняться и тем, что подпольный комитет все же не считал себя полноценным горкомом и не отваживался подписывать газету в качестве издателя. После первых же провалов в марте 1942 года типография прекратила работу^[121]; Чипчин и Толкачев были арестованы и 7 мая 1942 года казнены^[122].

***

В 1960-х годах в историографии возникла гипотеза об участии Минского городского подполья в подготовке восстания в лагерях военнопленных. И хотя многие современные исследователи её опровергают, а прямых доказательств этому так и не было найдено, эта версия жива до сих пор.

Первой попыталась обосновать ее Вера Давыдова. Ссылаясь на протокол  заседания доппарткома № 1 от 15 декабря 1941 года, она интерпретировала суть этой весьма неоднозначной инициативы следующим образом. На фоне успехов наших войск в Московской битве Казинец предложил готовить вооруженное восстание, чтобы освободить город еще до прихода Красной Армии. Давыдова полагала, что в городском подполье даже приступили к непосредственной подготовке восстания и, в частности, там начали разрабатывать его план (по линии горкома этим занимался Георгий Семенов, от ВСПД – упомянутый в связи с похищением шрифтов из немецкой типографии «Прорыв» капитан Николай Иванов). Основная ставка делалась на военнопленных из многочисленных лагерей: их предполагалось организовать, вооружить и подготовить к выступлению. Советское наступление на Минск, однако, не состоялось, а немецкие спецслужбы раскрыли замыслы подпольщиков и сорвали их выступление. С 5 по 15 января 1942 года оккупанты арестовали более 400 предполагаемых участников готовившегося восстания, а 18 января при конвоировании к товарной станции расстреляли более 1000 военнопленных. Еще более жестоко гитлеровцы обошлись с узниками филиала шталага № 352 на Логойском тракте: там под предлогом «карантина по тифу» заживо сожгли барак с людьми[123].

Городское подполье в ходе этих событий не пострадало. Репрессии не коснулись ни горкома, ни Военного совета, ни участников сопротивления в гетто. Этот факт ставит под сомнение достоверность версии Давыдовой, хотя, вероятно, она и не была сочинена Верой Сафроновной лично.

Подполье не принимало участия в организации восстания и, очевидно, даже не догадывалось о его подготовке. Этому имеется большое количество подтверждений. В немецких трофейных документах неоднократно упоминается о разгроме готовившегося восстания, аресте его участников и казни большинства из них. О причастности коммунистического подполья к этим событиям немецкие спецслужбы если и упоминали, то весьма неопределенно: «Это повстанческое движение показало о взаимодействии и связи ... между лагерями военнопленных, партизанами и ... местными коммунистами»[124] – без единого подтверждающего факта и без единого арестованного городского подпольщика в ходе его разгрома. Исай Казинец и другие руководители горкома среди организаторов восстания не значились – в отчетах противника речь шла исключительно о попытке восстания военнопленных[125].

Первоначально на участии подполья в подготовке восстания не настаивали даже выжившие подпольщики. Так, Константин Григорьев и на допросах, и при последующем описании событий умалчивал об этом. Показательно, что даже в протоколе доппарткома № 3 от 5 января 1942 года, в составлении которого он так или иначе принимал участие^[126], отсутствует информация о произошедшем накануне (4 января) разгроме этого выступления^[127].

И только ближе к 1970-м годам Григорьев начал упоминать о восстании, вероятно, стремясь тем самым подчеркнуть особый размах деятельности подполья. Приведенные им данные, впрочем, лишь свидетельствовали о недостоверности всей этой версии. В частности, он утверждал, что в декабре 1941 года по инициативе Казинца был создан повстанческий штаб из 11 человек. Согласно этому плану, 4 января 1942 года штурмовой отряд должен был поднять восстание, захватить склады противника, освободить 30 тысяч узников четырех лагерей военнопленных и удерживать Минск до прихода Красной Армии^[128].

Некоторые исследователи и сегодня пытаются подтвердить масштабные планы подполья; другие полностью их отрицают. Герман Москаленко, например, полагает, что «если бы подпольщики были более искушенными в вопросах конспирации, то вполне возможно, что им вместе с партизанами при поддержке Большой земли в январе 1942 года удалось бы освободить белорусскую столицу…» [129]. О реализуемости и тем более целесообразности такой акции автор умалчивает.

Валерий Надтачаев отрицает участие городского подполья в подготовке восстания, но факт жестокой расправы над военнопленными считает несомненным: он подтверждается независимыми источниками. Сама по себе такая масштабная экзекуция могла быть, по его мнению, следствием как действительной подготовки восстания военнопленными, так и провокации оккупантов[130].

Савелий Лещеня, один из руководителей подпольного горкома позднего периода (с осени 1943 года), назвал описание назначенного на 4 января 1942 года восстания фальсификацией, обвинив в ней историков В. Давыдову и С. Почанина и подпольщика К. Григорьева. По его словам, в тот период городское сопротивление только формировалось и не имело связи с партизанами, поэтому общегородское восстание зимой 1941–1942 годов было невозможным; подобных задач перед горкомом не ставилось даже в 1944 году – накануне освобождения Минска[131].

Арест и казнь

24 марта 1942 года внедрённый в городскую полицию агент сообщил связным Военного совета о готовящихся арестах^[132], однако руководство ВСПД не сумело вовремя отреагировать на угрозу. В ночь на 26 марта начались первые задержания. Они продолжались несколько дней и закончились полным разгромом организации военных. Одно время немецкие спецслужбы даже полагали, что с сопротивлением в городе покончено навсегда. Валерий Надтачаев в посвященной событиям статье цитирует сообщение полиции безопасности и СД № 187 от 30 марта 1942 года: «в результате операции против руководства партизанским движением в Белоруссии 25.03.1942 удалось арестовать начальника партизанского движения, а также начальника штаба и 50 партизан...» ^[133]. Расхождение в датировке начала акции, возможно, объясняется тем, что немецкие документы фиксировали события по берлинскому времени, которое в марте 1942 года отставало от советского декретного на два часа: ночные аресты, начавшиеся после полуночи 26 марта по местному времени, в немецких отчётах вполне могли быть датированы 25 марта.

Уточним, что указанный в немецком документе начальник штаба ВСПД (Иван Белов) был арестован несколько позже. Как утверждала близко сотрудничавшая с руководством ВСПД подпольщица Лидия Драгун, его выдал руководитель организации Иван Рогов[134]. Алексей Котиков на одном из допросов датировал произошедшее первыми числами апреля. По его словам, агенты СД водили Рогова по городу для опознания подпольщиков. Встретив на Бетонном мосту Белова, он и указал на него немцам[135].

Вскоре удар перекинулся на городское подполье. В конечном итоге были схвачены члены подпольного комитета Заяц, Семенов, Казинец и многие рядовые участники сопротивления[136]. Всего согласно отчетам СД  в те дни было арестовано 404 человека; в начале мая 28 из них повесили, а 251 – расстреляли[137].

Арест Казинца многие участники сопротивления называли случайным. С осени 1941 года он жил по поддельному паспорту на имя Мустафы Деликурды-оглы[138], накануне арестов изменил внешность, отпустил усы и бороду, начал носить бекешу и кубанку[139] – так что шансы остаться незамеченным у него были. С началом арестов, конспирируясь, они с Лелей Ревинской и ее четырехлетним сыном Борисом покинули квартиру на улице Берсона, 12 – ее, судя по всему, знали многие подпольщики из Военного совета. Сначала они скрывались в доме Ксении Савельевны Каминской (ул. Проводная, 24; цифра 2 на схеме), а затем у Антонины Андреевны Мелентович на улице Разинской (цифра 3 на схеме)[140].

И тем не менее Исай Казинец был схвачен одним из первых в руководстве подпольного горкома. На допросе в НКГБ, состоявшемся вскоре после освобождения Минска, Константин Григорьев рассказывал об этом так: «На третий день после разгрома ВСПД были арестованы Казинец и Семенов... Казинец был арестован на улице вместе со своей женой, а Семенов – на своей квартире»[141]. Данное утверждение не вполне соответствовало действительности. Его задержали не на улице, а на конспиративной квартире горкома – Казинец угодил в расставленную немецкими спецслужбами ловушку. Позже и сам Григорьев подтверждал этот факт.

С началом арестов они провели совещание. На нем присутствовали члены подпольного комитета Казинец, Семенов, Григорьев, Никифоров, Жудро и Котиков, а также, по свидетельству Григорьева, Кабушкин и Ревинская с Кашичкиной. На этом собрании было принято решение перенести деятельность партийного комитета в лес – на базу партизанского отряда Воронянского (Логойский район), созданного при участии городского подполья. Связных из отряда ждали со дня на день. Казинец должен был встретиться с ними на конспиративной квартире Феклы Лукьяновны Савонец (Кооперативный переулок, 26, цифра 1 на схеме), чтобы уточнить детали выхода из города[142].

В ходе ударов по Военному совету, однако, немецкие спецслужбы предприняли ряд мер для окончательной ликвидации подполья. Полагая, что избежавшие арестов подпольщики попытаются вырваться из города, СД направила на известные ей конспиративные квартиры «проводников», якобы прибывших из партизанских отрядов. Таким путем были арестованы несколько участников сопротивления, включая и Исая Казинца[143]. 29 мая 1958 года на заседании комиссии ЦК КПБ по Минскому подполью Котиков рассказал, что 28 марта Казинец вместе с Лелей Ревинской отправился на встречу с одной из таких «связных». Предчувствуя неладное, Ревинская порывалась зайти в квартиру первой, но Казинец не позволил ей этого сделать. Он отстранил ее, шагнул через порог и был схвачен. Леле удалось скрыться. Она прибежала на улицу Чкалова, 58 (в квартиру няни дочери Григорьева, в которой тот проживал), где подпольщики  ждали их возвращения, и сообщила о случившемся[144].

Это пересказ событий от третьих лиц. Алексей Котиков, как и Григорьев, не присутствовал на месте ареста Исая Казинца. Подробнее о событиях того дня высказались Антонина Мелентович и Людмила Кашичкина.

Антонина Андреевна Мелентович осталась в Минске из-за больной матери. В ноябре 1941 года она была вовлечена в подполье своим давним знакомым Михаилом Гебелевым. Ее старшая сестра Ольга до войны работала начальником цеха на фабрике имени 8 марта и была знакома с инспектором госстраха Лелей Ревинской – та обслуживала их предприятие[145].

26–27 марта 1942 года, в разгар арестов, по поручению горкома они с Лелей Ревинской обходили явочные квартиры, чтобы предупредить подпольщиков о провале – в том числе, заходили в упомянутую выше  типографию на углу улиц Островского и Немиги. Там Ревинская передала наборщику Михаилу Чипчину приказ Казинца немедленно скрыться и некоторое время ни с кем в подполье не поддерживать контактов[146].

Минск. Район Суражского рынка
на плане города 1957 г.

Связанные с арестом Исая Казинца события развернулись на следующий день, 28 марта, на нескольких минских улицах в районе Суражского рынка. По заданию Казинца те же Мелентович и Ревинская должны были встретить руководителя подполья в железнодорожном депо Федора Кузнецова и привести его на Разинскую, 25 (цифра 3 на плане), где его ждал Казинец. Безрезультатно простояв на Суражской улице (цифра 4) более часа, Мелентович зашла на явочную квартиру в Кооперативном переулке, 26 (цифра 1). Там ей сообщили, что Кузнецова нет, но прибыла связная из партизанского отряда. Вернувшись, подпольщицы доложили об этом Казинцу. Вечером Ревинская собиралась на встречу со связной, Казинец неожиданно решил идти вместе с ней. Несмотря на уговоры соратников, они ушли вдвоем. Больше никто из подпольщиков их не видел[147].

Единственной выжившей свидетельницей ареста Казинца осталась Людмила Кашичкина; её выступление осенью 1989 г. на общем собрании Минского объединения еврейской культуры содержит единственное прямое свидетельство событий того дня. С Казинцом и Ревинской она встретилась у Суражского рынка, по развалинам улицы Фабрициуса они вышли к Кооперативному переулку, и на подходе к дому № 26 Казинец опередил их, скомандовав при входе держать дистанцию: вслед за ним шла Леля Ревинская, Кашичкина – третьей, замыкающей. «Стоило ему открыть дверь, как двое неизвестных выскочили из комнаты и втащили его внутрь. Перед лицом Лели дверь захлопнулась. В шоке я ... несколько часов кружила по городу, проверяя хвост. Когда я пришла на явочную квартиру, все поняли – случилось несчастье» [148].

Муж Кашичкиной Константин Григорьев, с ее, вероятно, слов дополнил эту картину деталями: дом № 26 представлял собой длинное деревянное одноэтажное строение на несколько квартир, Казинец поднялся на крыльцо крайней из них, и когда он открыл дверь, из темных сеней на него набросилось несколько человек. Григорьев утверждал также, что Ревинская была схвачена одновременно с Казинцом: стоявшая у порога, она попыталась вырваться, но и её втащили внутрь. Подходившая к дому Кашичкина вовремя осознала опасность, сумела скрыться и вернулась домой с известием об их аресте[149].

Фундаментальный труд белорусских историков («Мінскае антыфашысцкае падполле», 1995 г.), включающий около 6 тысяч имен минских подпольщиков, фиксирует участие Елены Ревинской в сопротивлении с августа 1941 по октябрь 1942 года, что указывает на её арест во время осеннего разгрома подполья, а не в марте вместе с Казинцом, как утверждал Григорьев. Тот же источник сообщает о гибели Ревинской в минской тюрьме, но без указания подробностей и точной даты[150]. Ее отец, Николай Ровенский, в июне 1944 года с уходящими немецкими войсками выехал в Германию, после окончания войны до 1947 года находился в лагере для перемещенных лиц в Остергофене, где написал музыку к гимну «Магутны Божа» на стихи Натальи Арсеньевой. Умер 9 марта 1953 года в Бельгии, похоронен в г. Лёвене[151].

В поздних воспоминаниях Антонина Мелентович подвела итог их истории. Накануне арестов Лёля Ревинская вместе с Казинцом передала Ксении Каминской на попечение своего сына, четырёхлетнего Бориса. Ксения Савельевна сумела вписать мальчика в свой паспорт, а после освобождения Минска официально усыновила его и помогла получить высшее образование. Мелентович отмечала в 1981 году: «Теперь он военный инженер, живет в Минске и растит двоих детей. Ксения Савельевна, человек широкой души, скончалась в 1970 году...»[152].

***

Документальных свидетельств о нахождении Исая Казинца в заключении почти не сохранилось. Алексей Котиков, опять-таки с чужих слов, сообщал, что «...его избивали и плохо кормили, подвергали экспертизе на предмет принадлежности к еврейской национальности»[153], при этом «...он вел себя самоотверженно в гестапо, принимал попытки [так в стенограмме] покончить с собой»[154].

Вместе с тем в отдельных архивных документах встречаются показания бывших подпольщиков, направленные на дискредитацию Казинца и его поведения в тюрьме; в некоторых исследованиях они принимаются на веру без должной критической оценки.

Так, Иван Фролович Климов в письме второму секретарю ЦК КПБ В. И. Бровикову пересказывал воспоминания подпольщика И. Фамлюка, арестованного за день до Казинца. Фамлюк утверждал, что через 5–6 дней после ареста его доставили из тюрьмы на ул. Володарского в СД (в университетский городок), где он встретил руководителей Военного совета Белова и Рогова, а также самого Казинца: «Они были хорошо одеты и чувствовали себя хорошо и бодро, мне показалось, что Белов выпивши». Самого Фамлюка на допросах пытали, после чего вернули в тюрьму. Там, по его словам, в конце апреля заключённых из их камеры выстроили в коридоре и приказали по одному проходить мимо трёх человек в чёрных масках[155]. «...Из всей камеры были опознаны четыре человека, включая меня. Я по росту и фигурам определил, что в масках... были Рогов, Белов и Славка – секретарь горкома КП(б)Б...» [156].

Версию о возможном сотрудничестве Казинца со следствием дополняют и другие свидетельства. В апреле 1963 года в качестве свидетеля по уголовному делу бывшего сотрудника минского СД А. А. Христензена-Ганзена был допрошен агент абвера Георгий Пестов – завербованный после ареста бывший подпольщик, через которого Казинец осуществлял связь города с гетто. Он рассказал, что на одном из первых допросов в кабинет следователя СД без конвоя вошел Казинец. Он якобы сообщил, что организация разгромлена, скрывать нечего, и посоветовал во всём признаться. Следов побоев на Казинце не было. Следуя этому совету, Пестов раскрыл свои связи с гетто и партизанами[157] и, как следствие, был завербован.

Подобные показания, по всей видимости, не принимались во внимание даже органами госбезопасности из-за их очевидной логической и хронологической несостоятельности. Утверждение Фамлюка, что в начале апреля он проходил открытую очную ставку с Беловым, Роговым и Казинцом, полностью лишает следственного смысла процедуру «тайного опознания» в конце того же месяца. Зачем немцам маскировать лица лидеров подполья (включая Казинца – «Славку») от уже допрошенного Фамлюка и его сокамерников, если к тому моменту структура подпольной организации, как они полагали, была полностью ликвидирована, а все участники процедуры опознания к моменту ее проведения и без того были известны?

Зачастую такие фантасмагорические версии конструировались свидетелями ради самооправдания. Если Пестов, став агентом абвера, явно пытался обелить собственное предательство, то Фамлюком могли двигать иные мотивы. В день казни подпольщиков, 7 мая 1942 года, он совершил отчаянный побег – выпрыгнул из машины, скрылся в лесу и три месяца тайно лечился в деревнях от тяжелых травм (переломов ноги и обеих ключиц). Вернувшись в Минск, он долго восстанавливал здоровье, работая сапожником. К 1944 году Фамлюк выздоровел, однако восстановить связь с подпольем так и не сумел[158].

Еще одним подтверждением возможной надуманности его воспоминаний может служить казнь Казинца. Немецкие спецслужбы, как правило, использовали сломленных участников сопротивления (тем более, такого масштаба) в долговременных операциях, а не ради разового опознания рядовых его членов.

7 мая 1942 года Исай Казинец был казнен в сквере возле Белорусского театра. Историк Вера Сафроновна Давыдова установила и назвала в своей диссертации имена 16 из 28 повешенных в тот день подпольщиков. Расправы над ними проводились в разных частях Минска. В сквере у городского театра – на осветительных столбах вдоль Советской улицы – оборвалась жизнь троих участников сопротивления. Помимо Казинца, исследовательница указывает имя активного подпольщика Николая Демиденко[159]. Личность третьего повешенного здесь человека до сих пор не установлена. Казинца на сохранившемся снимке с места трагедии можно опознать лишь предположительно, опираясь на воспоминания свидетелей. В 1958 году, выступая перед большой аудиторией на заседании комиссии ЦК КПБ по Минскому партийному подполью, Алексей Котиков рассказал, что самолично разыскал место его казни у Белорусского театра: «Может быть, с нашей стороны была глупость – с моей стороны и Никифорова – но мы решили пойти посмотреть и мы в этом убедились»[160].

В 1962 году Константин Григорьев отослал в редакцию газеты «Советская Белоруссия» свои воспоминания о Казинце. Воспоминания не были опубликованы, но с течением времени были переданы в партархив при ЦК КПБ (сейчас хранятся в НАРБ). В них автор также рассказывает о своем посещении места казни Исая Казинца.

«Издали плохо просматривалось, но не было сомнения, что у входа в сквер, на углу Энгельса и Советской ул. на высоту фонарного столба был поднят Славка – Победит...

Он висел при входе в сквер, на правом фонаре, лицом к скверу ... подвернув назад одну ногу»[161].

Александровский сквер в Минске после 7 мая 1942 г. Один из казненных – Исай Казинец.  Фото – Бундесархив

Мелентович Антонина Андреевна подтверждала, что «… Славка был повешен в городском сквере на углу улиц Советской (ныне Ленинский проспект) и Энгельса»[162]. Если это так, то Исай Павлович Казинец (Славка) действительно виден на дальнем плане снимка, однако различить черты его лица на фотографии невозможно.

Попытки ревизии

4 декабря 1942 г. первый секретарь ЦК КП(б) Белоруссии, начальник Центрального штаба партизанского движения (ЦШПД) Пантелеймон Пономаренко отправил заместителю наркома внутренних дел СССР Виктору Абакумову отчет о работе Минского подпольного комитета. Текст этого документа был составлен членом названного комитета Алексеем Котиковым, его подписали также вышедшие вместе с ним в ноябре 1942 года из-за линии фронта подпольщики Владимир Казаченок и Василий Сайчик. Этот документ неоднократно нами цитировался в других очерках, но мы позволим себе привести выдержку из сопроводительной записки Пономаренко к этому документу. В ней он сообщал Абакумову, что указанный в отчете Котикова «… подпольный горком… не является оставленным нами для подпольной работы и не включал в себя ни одного человека, известного нам и оставленного для работы в тылу. Весьма возможно, что этот подпольный горком был подставным для выявления и арестов оставленного для работы партийного актива»^[163].

Позже такая реакция Пономаренко на отчет минских подпольщиков вызвала ряд последовавших в его адрес обвинений в попытках опорочить партийное подполье в Минске и, по сути, отрицать его деятельность в качестве патриотического: не сумев при бегстве из города оставить там нелегальный партийный комитет, он в штыки воспринял сообщения о его создании «снизу», по инициативе рядовых коммунистов.

Как представляется, это довольно упрощенный взгляд на реакцию Пономаренко. В советские времена руководящий партийный орган (в нашем случае подпольный горком в оккупированном городе) мог быть образован только путем его внедрения вышестоящими партийными инстанциями – в соответствии с принципом «демократического централизма». В военное время эти правила лишь ужесточались. Василий Козлов – первый секретарь Минского подпольного обкома КП(б)Б военной поры, направленный из Москвы в немецкий тыл 7 июля 1941 года, – на заседании Бюро ЦК 7 сентября 1959 года высказывался по этому поводу вполне однозначно: «…партизанское движение в Белоруссии было централизовано, все кадры засылались непосредственно ЦК, не только в обкомы партии, не только в горкомы и райкомы, но даже на отдельные участки сложные и важные. Поэтому все кадры руководящие были учтены. За исключением [Минского] подпольного горкома, который организовался без ведома ЦК и Минского подпольного обкома»^[164].

В связи со сказанным приходится признать: в условиях 1941 - 1942 годов Минский подпольный комитет формально горкомом не являлся – в этой части своего заявления Пантелеймон Пономаренко был абсолютно прав. Однако, согласившись с этим, мы неизбежно сталкиваемся со второй частью его утверждения – о возможной провокационной сущности организации. И тут нельзя не отметить, что оставшиеся в городе коммунисты, самовольно создав руководящий орган подполья в форме горкома, поставили себя в крайне уязвимое положение.

Опасение, которое Исай Казинец высказал на переговорах со Смоляром («какое же право мы имеем без ... ведома создавать организацию и выделять для нее руководство?»), родилось не на пустом месте. Подобный шаг вполне мог быть расценен (в итоге и был расценен) высшим руководством как устроенная немецкими спецслужбами провокация. Ну а большего по тем временам и не требовалось – Виктор Абакумов и без высказанных Пономаренко подозрений был способен решить этот вопрос в своём ведомстве.

От заявленных в адрес подпольного комитета подозрений удалось избавиться лишь много лет спустя. Начало было положено в 1959 году. На состоявшемся 7 сентября заседании Бюро ЦК КПБ, посвящённом реабилитации минского подполья, первый секретарь ЦК КПБ той поры Кирилл Мазуров следующим образом озвучил предпосылку для формирования новых взглядов на события. Подводя итоги обсуждения этого вопроса, он заявил: сопротивление немецко-фашистским захватчикам в Минске «…развернулось не как движение антифашистское, а как движение партийное, политическое, под идеями нашей партии»^[165]. Но даже в этом случае фактически реабилитируя минское подполье, руководитель белорусской компартии не решился пока говорить о реабилитации подпольного горкома. Признавая партийную суть движения, горкома в качестве его руководящего центра он не называет. И вот почему.

Первичных документов, которые бы подтверждали создание подпольного горкома, похоже, не сохранилось (вероятно, их никогда и не существовало). Нет ни протокола учредительного собрания, ни записей об избрании членов горкома, ни документов вышестоящих партийных инстанций о возможном их назначении и отправке за линию фронта. Возможные ссылки на доппартком в этой связи несостоятельны – даже протокол № 1 его заседаний не является учредительным.

Недоверие, выраженное Пантелеймоном Пономаренко минскому подполью, нанесло ущерб не только его участникам, но и последующему научному изучению темы: на несколько десятилетий была искажена объективная картина сопротивления. Однако такой шаг нельзя объяснять исключительно предвзятостью партийного руководителя: едва ли он мог относиться иначе к организации, которая, с его точки зрения, дважды за год допускала гибель своих бойцов.

Не вполне обоснованным выглядит и то, что некоторые современные исследователи полностью отрицают партийный характер минского подполья. Так, историк-архивист Евгений Барановский предлагает оценивать деятельность сопротивления с позиций Конституции 1994 года, а не советской эпохи, и называть его «не партийным, не патриотическим, а антифашистским»^[166]. Определённая логика в этом есть, однако при таком подходе теряет смысл продолжающийся спор о секретаре подпольного горкома. С точки зрения данного исследования такая оценка требует корректировки. Представляется, что минское подполье 1941–1942 годов носило одновременно партийный, патриотический и антифашистский характер: массовость движения определяла его патриотическую и антифашистскую направленность, а ведущая роль коммунистов в его создании и деятельности придавала ему партийный статус.

***

Вопрос о партийном статусе подполья требует, однако, отдельного рассмотрения, поскольку форма, в которой он осуществлялся, до сих пор вызывает споры среди историков. В конце 1970-х годов была  поставлена под сомнение предложенная Константином Григорьевым и отредактированная Верой Давыдовой версия о формировании подпольного горкома в виде дополнительного парткома (доппарткома). Основным оппонентом версии, пожалуй, выступил Константин Доморад.

Они родились в 1918 году с разницей всего в полтора месяца: Доморад –  8 ноября, Давыдова – 22 декабря. Вера Сафроновна еще до войны окончила Московский историко-архивный институт НКВД и в июне 1941 года была направлена в архивный отдел УНКВД Алтайского края[167].

Константин Доморад получил высшее образование только после войны, в 1949 году, однако к июню 1941-го он отучился в разведшколе Ленинградского военного округа, после чего служил в разведотделе 50-й, а с января 1942 г. – 16-й армий[168].

В июле 1942 года Алтайский крайком направил Давыдову в распоряжение ЦК КП(б)Б в Москву. В сентябре в составе диверсионной группы она была переправлена в район Бегомля, после создания в тех краях бригады «Железняк» была зачислена бойцом в один из ее отрядов, а в июне 1943 года заняла должность политрука подрывного взвода.

В августе 1943 года в ту же Борисовско-Бегомльскую партизанскую зону по приказу Центрального штаба партизанского движения (ЦШПД) прибыл и Константин Доморад. Их встреча в тылу врага, однако, не состоялась. В сентябре 1943 года из-за тяжелой болезни Давыдову самолетом эвакуировали в тыл. После лечения в госпитале в Монино (Московская область) Белорусским штабом партизанского движения (БШПД) она была откомандирована в Управление государственными архивами НКВД СССР. Оттуда ее направили в Центральный государственный архив Октябрьской революции, находившийся в то время в Барнауле. Это позволило Давыдовой воссоединиться с родителями, которые жили там после эвакуации из Витебска в 1941 году[169].

Константин Доморад за линию фронта был заброшен с особыми полномочиями. Получив должность заместителя командира Бегомльского партизанского соединения по разведке, он выполнял спецзадание ЦШПД по обслуживанию перешедшей в августе 1943 года на сторону партизан 1-й русской национальной бригады СС «Дружина» во главе с  полковником (в РККА – подполковником) Гиль-Родионовым. У партизан это соединение получило название 1-й Антифашистской бригады. На этом посту Доморад, в частности, «...провел ряд оперативных мероприятий по вскрытию и предотвращению изменнических намерений группы командиров этой бригады, возглавляемой капитаном Блажевичем». Кроме того, за весь срок нахождения в должности он «оперативным путем добыл материал на 730 человек предательско-изменнического и шпионского элемента...»[170]. В марте 1944 года Доморад тоже заболел – сыпным тифом – и был эвакуирован на Большую землю. Из-за болезни он не работал до января 1945 года, после чего занял пост заместителя председателя Миноблисполкома[171].

В очередной раз их пути могли пересечься в 1970-е. Еще в марте 1945-го Давыдова вернулась в БССР: сначала работала в Гродно, а с 1951-го – в Минске, неизменно в архивах. В июне 1956 года её приняли в партархив Института истории партии при ЦК КПБ. Там она сначала работала в должности инструктора, а в 1966-м была назначена заведующей сектором научной разработки и оформления документов партизанского движения[172], спустя два года защитила диссертацию по теме «Подпольная партийная организация Минска в борьбе против немецко-фашистских захватчиков в первый период Великой Отечественной войны» – эта работа и по сегодняшний день остается классической. При этом отметим, что в диссертации В. С. Давыдовой содержались закрытые материалы КГБ, в которых описывались методы работы нацистской агентуры, значились имена коллаборационистов, а также, как это виделось в то время, фиксировались факты предательства членов подполья, в их числе – Котикова и Ковалева. Эти данные были признаны недопустимыми для открытой печати, и диссертации был присвоен гриф «Для служебного пользования»[173].

Константин Доморад на первых порах был далек от этой темы. Окончив в 1949 году истфак БГУ, в 1955 году он защитил кандидатскую диссертацию, посвященную коллективизации сельского хозяйства в Западной Белоруссии в 1939–1941 годах, после чего много лет преподавал в минских вузах – в БПИ и РТИ. В 1975 году его пригласили в Институт истории партии при ЦК КПБ на должность старшего научного сотрудника[174].

Их встреча с Давыдовой, однако, не состоялась: Вера Сафроновна годом ранее вышла на пенсию. Тем не менее практически сразу после прихода в институт Константин Доморад выступил в качестве едва ли не основного критика её взглядов на минское подполье и оценки деятельности его руководителей. В частности, он начал оспаривать  изложенную в научных трудах Давыдовой концепцию создания подпольного комитета в форме «доппарткома» во главе с Исаем Казинцом. Сам Доморад отстаивал версию, согласно которой другой подпольщик (Иван Ковалев) имел полномочия ЦК КП(б)Б на организацию партийного подполья в Минске, его усилиями был образован подпольный горком, следовательно, он его и возглавил.

Описанные разногласия привели к формированию в научной среде двух направлений в исследовании истории минского подполья. Веру Давыдову в этом отношении поддержали историки «старой волны» – бывший заместитель начальника БШПД (сентябрь – октябрь 1943 г.), а в 1953 – 1964 гг. директор Института истории АН БССР Иван Кравченко, заведующий партархивом ЦК КПБ и научный руководитель ее диссертации Степан Почанин, сотрудники партархива Людмила Аржаева и Павел Липило, а также писатель Иван Новиков. На стороне Константина Доморада, в свою очередь, выступили некоторые ветераны войны – бывший первый секретарь Вилейского подпольного обкома КП(б)Б Иван Климов, секретарь Минского подпольного горкома второго состава (с 1943 года) Савелий Лещеня и др. С аналогичных позиций рассматривал некоторые события тех лет также бывший подпольщик, партизан, Герой Советского Союза Иван Матвеевич Тимчук.

При этом в развернувшихся дискуссиях лидеры обеих концепций сходились в одном: подполье в Минске носило партийный характер и не могло возникнуть без санкции сверху. В исследованиях Веры Давыдовой обосновывалась версия о существовании «доппарткома» – временной руководящей структуры (которая, вероятно, никогда не существовала – см. выше), а Константин Доморад наделял Ивана Ковалева полномочиями ЦК на создание партийной организации, также, скорее всего, мнимыми. Возможность создания в Минске горкома по инициативе подпольщиков представители обеих школ не рассматривали.

Открыто оспаривать утверждённые на высоком уровне установки Доморад и его единомышленники не могли, поэтому основные претензии адресовали отстаивавшим их историкам, и прежде всего – Давыдовой. Вера Сафроновна и после выхода на пенсию оставалась одним из основных защитников официальной в то время версии истории минского подполья, что превращало её взгляды в основной объект для критики. В ходе развернувшейся полемики её оппонентами была поставлена под сомнение считавшаяся незыблемой роль Исая Казинца в качестве организатора и первого руководителя подпольного комитета в Минске. Первым выступил Доморад. В 1977 году он направил в ЦК КПБ письмо на имя первого секретаря Петра Машерова. В своем послании он выдвинул довольно серьезные претензии в адрес Давыдовой: «Искажая историческую правду и подгоняя факты под заранее созданную ею схему, Давыдова приписывает заслуги... в создании Минского горкома Казинцу и возводит его в ранг секретаря подпольного горкома, которым он никогда не был»^[175].

Чуть позже аналогичное заявление сделал Савелий Лещеня. Как и Доморад, он искал справедливости в высшей партийной инстанции, в его случае – союзного уровня. 2 января 1979 года Лещеня направил в ЦК КПСС на имя секретаря Михаила Зимянина докладную записку о проблемах изучения истории минского подполья и личное письмо с комментариями в качестве приложения к ней. Стремясь принизить роль Исая Казинца в подполье, он попытался обосновать тот факт, что Казинец не стоял во главе горкома, а лишь «... от комитета нефтяников ... позднее и от горкома ... имел одно задание: установление связи с гетто с целью вывода и спасения людей, чем он и занимался»[176].

На первых порах власти вяло реагировали на эти и на другие подобные им обращения. В 1970-е годы пересмотр статуса Казинца был невозможен по определению. В послевоенный период минское подполье долго находилось под подозрением, и фигура публично казненного секретаря горкома стала одним из важнейших аргументов в процессе реабилитации городского движения сопротивления в 1950–1960-х годах. Оставить обращение Лещени без внимания, тем не менее, было невозможно. 2 февраля 1979 года Машеров сообщил Зимянину в ЦК КПСС, что Бюро ЦК КПБ в целом согласилось с обращениями Лещени и других ветеранов о необходимости более глубокого изучения истории Минского подполья. Ещё в мае 1978 года для этой цели при Институте истории партии была создана рабочая группа[177]. Увы, вероятно, это была отписка Петра Мироновича. Позднее Иван Климов отмечал, что с Доморадом – старшим научным сотрудником Истпарта, хорошо владеющим фактами истории подполья, – расправились грубо: его не только не ввели в группу, но и лишили доступа к архивным материалам. Как полагал Климов, причиной сказанного было несогласие Доморада с официальной версией истории минского подполья[178].

На этом фоне представители официальной историографии фактически проигнорировали попытки её ревизии. Они осознавали бесперспективность начинаний подобного рода: первенство Казинца поддерживалось не только партийными институтами и научными учреждениями, но и являлось неотъемлемой частью общественно-политической жизни страны. О его героизме были написаны книги и снималось кино, говорилось в энциклопедиях и школьных учебниках, его именем в Минске были названы улица и площадь. Это защищало сформировавшееся в обществе восприятие роли Казинца в сопротивлении и исключало попытки его изменить.

Сказанное привело к тому, что критики официальной версии для обоснования своей позиции всё чаще стали прибегать к ненаучным методам дискуссии. Они начали приписывать Исаю Казинцу негативные личностные качества, пытаясь эксплуатировать распространенное в среде обывателей мнение, что «отрицательный герой» не может возглавлять прогрессивное движение. В частности, они попытались обвинить его в политической неразборчивости в отношениях с «сомнительным» подпольем гетто и в финансовой недобросовестности.

Для подтверждения сказанного Доморад и другие сторонники данной концепции стали апеллировать к антисемитским настроениям, набиравшим популярность у части партийного руководства БССР после арабо-израильской Шестидневной войны 1967 года. Подполье гетто было объявлено «сионистским», его лидеры – «сионистами», а их попытки установить связь с городским сопротивлением – «сионистским заговором», имевшим целью поставить его на службу сионистам. Роль идейного вдохновителя этого «заговора» приписывалась одному из руководителей антифашистского движения в гетто Григорию Смоляру, а контакты Исая Казинца с ним объяснялись политической уступчивостью и потерей бдительности со стороны последнего.

11 января 1979 года на партийном собрании Института истории партии Доморад впервые публично озвучил подобного рода претензии к своим оппонентам: «Ввиду неглубокого, поверхностного изучения подполья гетто тт. Давыдова и Новиков не распознали настоящей политической физиономии Смоляра… Своими поспешными исследованиями тт. Давыдова и Новиков дали Смоляру основание выдавать себя в сионистской литературе на Западе за организатора и руководителя почти всей подпольной борьбы в Минске»^[179].

Иван Тимчук поддержал такую трактовку. В августе 1981 года он писал первому секретарю ЦК КПБ Тихону Киселёву: «…к делам Минского городского партийного подполья приложили свои грязные руки сионисты… подполье в гетто находилось под большим влиянием сионистов, которые верховодили в юденрате, и что с ними был заодно Гирш Смоляр. Он имел большое влияние на Казинца»^[180].

И, наконец, еще год спустя, в ноябре 1982 года Константин Доморад поставил под сомнение сам характер сопротивления в гетто. В письме второму секретарю ЦК КПБ Владимиру Бровикову он сформулировал риторический вопрос: «Сегодня вряд ли кто-либо сможет определённо сказать, какое подполье – сионистское или коммунистическое – имело там большее влияние?»^[181] Тесные контакты Казинца с узниками гетто и последовавшее знакомство с Григорием Смоляром неизбежно вели к попыткам и его обвинить если не в сионизме, то в потакании носителям данной идеологии.

Пройдет немного времени и отстаивавших руководящий статус Казинца в минском подполье историков (Степана Почанина, Веру Давыдову, Людмилу Аржаеву и др.) самих начнут обвинять в участии в «сионистском заговоре»: «…вопреки истине, Давыдова (мать ее еврейка)[182]» и другие названные выше лица «своими безответственными публикациями ... дали повод одному из нынешних главарей сионизма в странах Запада Гиршу Смоляру ... выставить и рекламировать себя как организатора и руководителя подпольной борьбы населения Минска против оккупантов»[183].

Председатель Комиссии по делам бывших партизан и подпольщиков при Президиуме Верховного Совета БССР (а в годы войны – секретарь Вилейского подпольного обкома партии) Иван Фролович Климов предпринял попытку систематизировать возникшие к тому времени претензии в адрес Казинца. 10 февраля 1983 года он направил в ЦК КПБ обширное письмо «Вопросы Минского патриотического подполья. 1941–1942 гг.» (архивная копия письма содержит 57 страниц, 17 из них посвящены Казинцу)^[184].

В своем послании Климов, в частности, сообщал, что минский подпольный горком через Казинца снабжал гетто чистыми бланками паспортов. Григорий Смоляр, Наум Фельдман и другие подпольщики заполняли их на русские фамилии и по договорённости с главой юденрата Ильёй Мушкиным выводили людей за пределы гетто. В благодарность спасённые отдавали им золото и драгоценности. Позже, по версии Климова, за документы стали брать фиксированную плату^[185], а полученные ценности Мушкин и Смоляр через связного Георгия Пестова^[186] передавали Казинцу^[187].

При этом Климов обвинял Казинца в том, что тот проявлял «скупость» при финансировании операций подполья и использовал полученные ценности в личных целях^[188]. В частности, по его утверждению, за освобождение из тюрьмы на ул. Володарского генерала Наумова надзиратели запросили деньги (30–40 золотых рублей^[189]). На первых порах подобные сделки, вероятно, были возможны: подкупленные тюремщики отпускали арестованных, оформляя их в документах как умерших или казненных^[190]. По версии Климова, на совещании горкома все проголосовали за выкуп генерала, и лишь Казинец выступил против^[191]. Присутствовавший на том заседании Алексей Котиков, правда, объяснял такую его позицию вполне резонными соображениями: Казинец «...воспротивился, полагая, что золото взять возьмут, а побег не устроят»^[192].

Выдвинутые Климовым обвинения в присвоении полученных из гетто средств также вызывают сомнения. В своем письме он не приводит ни одного документально подтвержденного этому факта, а его аргументация сводится лишь к укорам в скупости Казинца. Так, на покупку продуктов для подпольщиков-железнодорожников тот выделил всего 5 золотых рублей[193].

К декабрю 1941 года в Минске действовало около пятидесяти подпольных групп[194], большинство участников которых откровенно бедствовали, а находившиеся на нелегальном положении подпольщики вообще не имели источников дохода. Обеспечить продовольствием такую массу людей за счет поступавших из гетто ресурсов было невозможно. К тому же реальные объёмы средств, которыми, судя по всему, распоряжался Казинец, даже по утверждениям самого Климова оставались весьма скромными. Согласно обнаруженным после освобождения Минска запискам Мушкина (6 документов из 11 известных), Казинцу было передано 195 рублей золотом, 108 долларов, 9 тысяч советских рублей, а также несколько золотых изделий и зубных коронок. Будучи ответственным за хранение этих средств, Казинец вынужден был экономить и распределять их на нужды растущей организации. Повторим, доказательств присвоения полученных из гетто средств в упомянутом документе не приводится^[195].

Даже обстоятельства его ареста Климов интерпретировал предвзято, заявив, будто Казинец пытался бежать с похирщенным золотом, которое было изъято при его задержании немцами^[196]. Эта версия Ивана Фроловича явно противоречит логике событий: визит на явочную квартиру в Кооперативном переулке, как было показано выше, носил предварительный характер для уточнения деталей выхода в лес, а на такие встречи ценности не берут.

Подводя итог, отметим: сформулированные Климовым обвинения («Здесь очень серьезно Казинец себя скомпрометировал[197]») требуют важной оговорки. Сбор средств с узников гетто в качестве платы за спасение от гибели с позиций сегодняшнего дня выглядит предосудительно, даже если этим занимался не вымогатель-одиночка, а подпольный антифашистский комитет. Однако подобная практика в минском подполье действительно существовала, об этом имеются свидетельства как с советской, так и с немецкой стороны. В частности, 6 мая 1942 года начальник полиции безопасности и СД сообщал в Берлин, что финансирование подполья и партизанского движения в значительной мере происходило за счёт пожертвований узников гетто[198]. В. Сайчик обвинял руководителя Военного совета партизанского движения (ВСПД) Рогова в том, что тот «брал за каждый паспорт по 50 рублей золотом»[199]. Ценности продолжали поступать из гетто и после гибели Казинца: в конце сентября 1942 года выведенная оттуда группа Гордона вынесла с собой золото, собранное для выкупа людей во время погромов^[200]. Учитывая эти факты, приходится признать: приписываемые Климовым действия не столько компрометировали Казинца, сколько отражали характер взаимоотношений подпольщиков с узниками гетто, когда цена спасения зависела от платежеспособности обреченных.

Обобщив претензии, Иван Климов предпринял попытку убедить Бровикова в том, что «отрицательный герой», каким в его интерпретации представал Казинец, не мог возглавлять партийное подполье. Роль секретаря горкома он однозначно отводил Ивану Кирилловичу Ковалеву. Его «партийная логика» строилась на сравнении статусов: Ковалев был направлен в Минск по заданию ЦК и имел широкие связи среди старых коммунистов, тогда как Казинец являлся в городе «случайным человеком», бывшим секретарем небольшой парторганизации в Белостоке. По мнению Климова, кадровый партиец не мог уступить лидерство рядовому работнику^[201].

Обозначенные Климовым доводы не выглядят убедительными. Довоенный партийный стаж Ковалева (руководитель парторганизации Заславской МТС, с января 1940 года – третий секретарь (секретарь по кадрам) Заславского райкома^[202]), правда, превосходил опыт Казинца, возглавлявшего первичную партийную ячейку на предприятии в Белостоке. Подобное назначение, однако, требовало чистых анкетных данных, а в биографии Казинца, как это было показано выше, имелись некоторые «шероховатости» (выехавшая в 1921 году в Турцию сестра его матери с семьей^[203]). Неизбежные сомнения утверждавших его в должности органов (райком или обком) вполне могли закрыть перспективы продвижения по партийной линии, но этого не произошло – нечто в личности молодого инженера позволило партийному руководству отдать ему предпочтение.

Аргумент Климова о том, что Ковалёв не мог передать руководство созданным им горкомом «случайному» человеку, также уязвим для критики. Ещё в 1948 году заместитель министра госбезопасности БССР генерал-майор Ручкин в записке московскому руководству, признавая за Ковалёвым роль организатора минского подполья, секретарём горкома однозначно называл Казинца[204]. Позже с аналогичными заявлениями выступил целый ряд подпольщиков. На этой основе строилась и версия Григорьева и Давыдовой: соглашаясь с наличием у Ковалев полученных от руководства полномочий на создание подполья, они заявляли о его вхождении в состав подпольного комитета уже после образования этого органа во главе с Казинцом[205].

Для наделения Ивана Ковалёва статусом основателя и руководителя подпольного комитета необходимо было опровергнуть как заключение высокопоставленного сотрудника МГБ, так и сформировавшуюся на его основе интерпретацию событий. С этой целью Константин Доморад попытался переиначить выводы генерала Ручкина. Соглашаясь с первой их частью (Ковалёв – представитель ЦК КП(б)Б, прибывший в Минск для организации подполья), он отрицал факт избрания Казинца секретарём горкома. В обоснование своего взгляда Доморад предложил довольно оригинальную схему, озвучив её в июле 1981 года на заседании группы по изучению Минского патриотического подполья при Институте истории партии.

По его логике, еще в октябре 1941 года Ковалёв сформировал руководящее ядро подполья (Казинец, Григорьев, Семёнов, Заяц), возглавил его и был признан (но не избран!) секретарём горкома. На совещании в конце ноября – начале декабря (ул. Луговая, 5) состав комитета сформировался окончательно за счёт включения в его состав Рогова, Котикова, Никифорова и Жудро – опять же, без процедуры выборов. Вопрос о подтверждении полномочий Ковалёва на этой встрече не поднимался, так как этот пост он фактически занимал с октября[206].

Впоследствии Доморад был вынужден скорректировать и эту позицию. В монографии 1992 года создание горкома он датировал уже концом ноября, его первоначальный состав сразу расширил до девяти упомянутых выше человек, а заявление о «самоназначении» Ковалёва заменил утверждением о его единогласном избрании^[207].

Подобная корректировка не была случайной. В 1990-е годы для признания Ковалёва руководителем горкома ссылок на директиву ЦК уже не хватало – требовалось подтверждение его статуса через процедуру голосования. Вот только заявленный Доморадом состав подпольного комитета едва ли проголосовал бы единогласно: Григорьев, Никифоров и Семёнов вполне могли отдать свои голоса за Казинца.

С учетом этого формула «избран единогласно», по всей видимости, отражала не результат реального подсчета голосов, а отсутствие процедуры голосования. Если Ковалёв в действительности обладал полномочиями ЦК КП(б)Б на организацию партийного подполья в Минске, проведение выборов становилось излишним – подобный мандат автоматически превращал его из кандидата в единоличного назначенца центра.

***

Иван Фролович Климов занимал не последнее место в республиканской номенклатуре и возглавлял Комиссию по делам бывших партизан и подпольщиков – орган, определявший официальный статус участников сопротивления. Оставить его обращение в высокую партийную инстанцию без внимания было невозможно.

8 апреля 1983 г. заведующая сектором партархива Людмила Аржаева по поручению руководства провела документальную сверку содержащихся в записке Климова сведений и составила по ее результатам соответствующую справку. В ней историк последовательно оспорила большинство изложенных в ней утверждений – в первую очередь те, которые компрометировали Исая Казинца. В частности, Аржаева опровергала его основной вывод относительно секретарства в подпольном горкоме Ивана Ковалева и указывала, что решений и других официальных документов ЦК о направлении Ковалева в Минск для организации партийного подполья в партархиве не выявлено. Напротив, в материалах ЦК КПБ хранится сообщение Василия Ивановича Закурдаева (заведующий организационно-инструкторским отделом ЦК КПБ первых послевоенных лет) в парткомиссию Главного политического управления (ГПУ) Красной армии от 21 июля 1945 года о том, что «...Ковалев... не имел задания ЦК КП(б)Б для работы в тылу противника»^[208] и, следовательно, не обладал в этом отношении преимуществами перед другими подпольщиками. Относительно подозрений в присвоении Казинцом поступавших из гетто средств Аржаева подчеркивала, что эти ценности принадлежали горкому и никто не мог распоряжаться ими единолично. «Подтверждения [версии Климова о присвоении] в партархиве не найдено», – резюмировала она^[209].

15 апреля 1983 г. этот вопрос рассматривался на Бюро ЦК КПБ в рамках очередного обсуждения истории минского подполья. По результатам заседания было принято постановление «О записке т. Климова…». Для детального изучения изложенных в ней утверждений была создана специальная комиссия под председательством секретаря ЦК В. И. Бровикова. Решение комиссии не стало неожиданностью. В итоговом заключении отмечалось, что оснований для пересмотра сложившейся научной концепции истории минского партийного подполья, а также роли в нём Казинца и Ковалёва не найдено, а выводы комиссии 1959 года (опубликованы в 1961-м и подтверждены в мае 1978 года) должны оставаться в силе. Представленные Климовым сведения партийные инстанции охарактеризовали как «произвольную, одностороннюю трактовку фактов», противоречащую архивным источникам. Попытки «бросить тень» на Исая Казинца были решительно отвергнуты, а предложения о реабилитации Ивана Ковалева признаны необоснованными. Опираясь на документы и показания свидетелей, члены комиссии констатировали: после ареста в октябре 1942 года Ковалев «не выдержал пыток и использовался [немцами] в антисоветских акциях». В связи с этим историкам рекомендовали вообще не упоминать его имя в публикациях^[210]. Евгений Барановский назвал это решение самым консервативным в судьбе Ковалева^[211].

Серьезных санкций в отношении ученых, пытавшихся оспорить каноническую версию, тем не менее, не последовало. Времена начинали меняться и, на первых порах, партийные органы внешне проигнорировали их инициативу. Иван Климов вплоть до марта 1987 года сохранял за собой пост председателя Комиссии по делам бывших партизан и подпольщиков. Савелий Лещеня к этому моменту уже находился на заслуженном отдыхе в статусе персонального пенсионера союзного значения и писал мемуары. Константин Доморад в 1985 году перешел из Института истории партии в Академию наук БССР. Впрочем, Иван Климов усматривал в этом скрытое на него давление со стороны руководства, полагая, что «...с Доморадом К. И., старшим научным сотрудником Истпарта (в недавнем прошлом), хорошо владеющим фактами истории подполья... расправились грубо и нагло. Он был дискриминирован как историк еще при создании группы (1978 г.): его не ввели в в группу [вероятно, в состав Третьей комиссии]. Почему? Думается, потому, что он в совершенстве владеет историей подполья в лицах и не согласен с версией «теоретической концепции». Позднее было издано распоряжение не допускать Доморада к архивным материалам по минскому подполью»^[212].

Забвение

С началом перестройки отношение партийного руководства к сложившимся историческим концепциям стало меняться. Сначала речь шла лишь о допущении самой возможности их переоценки, но вскоре ЦК КПБ возглавил пересмотр отдельных вопросов истории минского подполья.

В мае 1986 года Константин Доморад направил в издательство «Беларусь» письмо с критикой готовившегося к публикации сборника документов «В непокорённом Минске». В нём он обвинял членов редколлегии во главе с Р. П. Платоновым, а также готовивших издание сотрудников партархива Л. В. Аржаеву и П. П. Липило в том, что они «…в известной степени повторяют тенденциозную и политически неприемлемую версию матёрого сиониста, агента империалистических спецслужб, антисоветчика и антикоммуниста Гирша Смоляра относительно зарождения и становления в оккупированном Минске партийного подполья в 1941–1942 гг.». И далее, о Казинце: «…используя политическую незрелость и неопытность члена горкома Казинца, Смоляр оказывал на него самое отрицательное политически тлетворное влияние. Это он подбросил Казинцу идею о необходимости создания так называемого дополнительного или резервного партийного комитета параллельно с фактически действовавшим подпольным горкомом партии»^[213].

Финальная часть его формулировки («параллельно с фактически действовавшим подпольным горкомом») показывает, что Доморад рассматривал резервный комитет не как дублирующую структуру по отношению к оставленному партийными властями центру (как это следовало из высказываний Смоляра), а как орган, созданный в противовес к сформированному на Луговой, 5 горкому – то есть, противопоставлял Казинца не Пантелеймону Пономаренко, а Ивану Ковалеву.

Подвергшиеся критике составители сборника пытались отстаивать свои позиции. В июле того же года издательство переслало копию письма Доморада в ЦК КПБ, а в декабре анонимный автор (архивная копия документа не подписана) обратился к первому секретарю ЦК Н. Н. Слюнькову с просьбой о защите от нападок Доморада, который «...голословно, не ссылаясь ни на какие документы, утверждает, что созданный в г. Минске в конце ноября 1941 года подпольный горком является якобы детищем сиониста Гирши Смоляра, который, как известно ... стал агентом империалистических спецслужб»^[214].

Из сказанного видно, что часть исследователей фактически согласилась с обвинениями Смоляра в сионизме и готова была отказаться от упоминания его имени в трудах, посвящённых минскому подполью. Тем самым они, вероятно, рассчитывали отстоять статус Казинца в качестве главного организатора горкома.

В результате авторы публикации отступили от ряда официальных установок прежней поры. Стала ли тому причиной критика Доморада – доподлинно неизвестно, но в подготовленном к печати сборнике это прослеживалось явственно. Из книги полностью исчезли упоминания о Смоляре и доппарткоме. Первоначальный состав подпольного комитета (Казинец, Григорьев, Семёнов), в свое время озвученный Григорьевым и впоследствии отстаиваемый Давыдовой, в этом издании был расширен до шести человек за счёт включения Зайца, Жудро и Никифорова. Впрочем, на этом изменения заканчивались. Последующее вхождение в состав горкома руководителя Военного совета отмечалось обезличенно, без указания фамилии Рогова. Ковалёв и Котиков и вовсе не упоминались ни в качестве членов горкома (этот перечень завершался спасительной формулировкой «и другие»), ни в каком-либо ином качестве. При этом статус секретаря подпольного горкома Аржаева и Липило всё ещё оставляли за Казинцом^[215].

Такая позиция сотрудников партархива на заре перестройки требует отдельного рассмотрения. Ко времени выхода сборника сторонники версии о секретарстве Казинца уже вынуждены были защищать свою точку зрения, что с каждым годом становилось сложнее. Официальное упоминание Исая Казинца в качестве секретаря подпольного горкома впервые появилось лишь в наградных документах 1965 года, что давало определенные преимущества противникам их концепции. Еще в декабре 1978 года Савелий Лещеня в письме секретарю ЦК КПСС Михаилу Зимянину попытался обосновать мнение, что наделение Казинца статусом секретаря подпольного горкома являлось вынужденным шагом. Согласно его аргументации, при подготовке к празднованию 20-летия Победы встал вопрос о награждении минских подпольщиков, в том числе о присвоении званий Героя Советского Союза. Оставить руководителя организации без высшего знака отличия было невозможно, однако в процессе подготовки документов обнаружилась коллизия, рожденная многолетней позицией белорусского партийного руководства: до этого момента имя секретаря подпольного горкома официально не упоминалось^[216].

Позже Иван Климов в обращении к руководству ЦК КПБ ссылался на эти доводы Лещени для обоснования их общей позиции в спорах с Давыдовой и Доморадом: «…Ковалева не назовешь – его отдали фашистам. Что же делать? И с легкой руки тех же историков появляется Казинец»[217].

С позиций сегодняшнего дня его мнение представляется предвзятым. Удивительно, но Климову и разделявшим его позицию историкам наверняка было известно, что неофициально Исая Казинца называли секретарем подпольного горкома задолго до его награждения. Это подтверждают многочисленные свидетельства выживших подпольщиков, а также представителей наших и немецких спецслужб.

Вышедший в ноябре 1942 года в советский тыл подпольщик Васлий Сайчик в беседе с начальником БШПД Петром Калининым упоминал об этом как о нетребующем особых подтверждении факте: «Я связался со Славкой, который возглавлял комитет»[218]. Несколько дней спустя, на собеседовании с заместителем Калинина Иваном Кравченко он повторил сказанное: «Славка был наиболее популярным человеком в комитете. Я с ним встречался не раз. ... Славка возглавлял комитет, являясь его секретарем»[219] [напомним, Славка – подпольная кличка Казинца]. (Правда, Сайчик – ярый противник Ковалева и вполне мог принижать его роль в руководства комитетом.)

После освобождения Минска, 1 августа 1944 года упомянутый выше участник минского подполья Иван Фамлюк, впоследствии обвинявший Казинца в предательстве^[220], подал заявление в парткомиссию при ЦК КП(б)Б. В нём он вскользь, мимоходом, без принуждения сообщал, что осенью и зимой 1941 года на конспиративной квартире по улице Фабрициуса, 12 проходили встречи подпольщиков, на которых присутствовали Ковалев, Белов и «секретарь горкома Славка»^[221]. Антонина Мелентович в аналогичном сообщении в ЦК от 5 августа 1944 года указывала, что на её квартире неоднократно встречались «... секретарь горкома Слава Победит и его жена Ревинская Лёля с Гебелевым»^[222]. Генерал-майор Ручкин в упомянутой выше записке прямо называл Исая Казинца секретарем подпольного комитета с момента его создания^[223]. Иван Климов безусловно был знаком с текстом этого документа, неоднократно ссылался на него и цитировал.

Еще несколько подтверждений руководящей роли Исая Казинца в подпольном горкоме в период до его разгрома в марте 1942 года содержат немецкие архивы.

После Второй мировой войны в ходе оккупации Германии союзники (США, Великобритания и Советский Союз) захватили большое количество документов нацистского режима. В 1945–1950-х годах американцы свою часть архивов микрофильмировали, после чего (в 1958 году) многие оригиналы документов были возвращены в Германию, но микрофильмы (около 20 000 рулонов, более 30 миллионов страниц) хранятся в Национальном управлении архивов и документации (г. Александрия, штат Вирджиния, США)[224].

В конце 1950-х годов советское правительство приобрело часть «Александрийских пленок». Другая их часть, непосредственно касающаяся БССР, была закуплена при участии историка-архивиста Евгения Барановского в Потсдаме (ГДР) накануне объединения Германии[225]. В настоящее время эти материалы хранятся в Национальном архиве РБ: это 300 микрофильмов, каждый из которых содержит более 1000 кадров (НАРБ, фонд 1346, опись 1, фонд 1440, опись 3 и некоторые другие фонды). Большинство документов переведено на русский язык, часть – оцифрована, часть представлена в виде бумажных копий. Особый интерес для темы нашего исследования представляют отчеты оперативных групп и команд полиции безопасности и СД (всего 193 сообщения)[226], отдельные из которых прямо указывают на Исая Казинца как на создателя и руководителя минского партийного подполья. «Сообщение полиции безопасности и СД с оккупированной территории СССР № 2» от 8 мая, в частности, однозначно указывает на это: «Сам Козинец [так в тексте], собственно, был председателем комитета и занимался гетто  »[227].

Данный документ, вероятно, содержит одно из самых веских свидетельств того, кто в действительности возглавлял подполье в период его становления. В пользу такого предположения может говорить и вероятный способ получения информации немецкими спецслужбами. Сведения, полученные на допросах от не выдержавших пыток подпольщиков и сообщения внедренной в подполье агентуры (других источников у немцев, пожалуй, не было) являются, на наш взгляд, более весомыми свидетельствами, чем показания выживших участников сопротивления на допросах в НКВД/НКГБ/МГБ, в которых лидерство Исая Казинца отрицалось. И вот почему. В минском СД подпольщиков пытали для установления личностей подлинных руководителей подполья, тогда как в НКВД/НКГБ – для подтверждения версии о назначенных «предателях».

Сказанное иллюстрируют «метания» Алексея Котикова – соратника Исая Казинца и Ивана Ковалева, входившего в состав горкома вплоть до его разгрома осенью 1942 года. На первых, Московских допросах в НКВД в 1942–1943 годах секретарем горкома он называл Ковалева^[228], при этом заявлял, что «Минский подпольный комитет партии создан не без участия гестапо и возглавлялся ставленником немцев Ковалевым Иваном Кирилловичем»^[229]. Эти показания давались под давлением: на состоявшемся, вероятно, уже по окончании предварительного следствия допросе (архивная копия его протокола не датирована) Котиков указывал на незаконные методы ведения следствия^[230].

В январе 1946 года его этапировали из Воркуты в Минск на доследование. На допросе 9 апреля 1946 года он опроверг свои прежние показания о сотрудничестве Ковалева с немецкими спецслужбами до его ареста в октябре 1942 года^[231], но, одновременно, отказывал ему в роли организатора и первого руководителя минского подпольного комитета. Сделано это было уже не под пытками, но в соответствии с меняющимися партийными установками в оценке минского подполья вообще и роли Ковалева в его создании в частности. Это также было не просто. Минское следствие, по его словам, отличалось от Московского только тем, что здесь не били^[232]. Методы убеждения, однако, оставались довольно сильными. В 1948 году из лагерного отделения № 1 г. Минска он направил заявление на имя секретаря ЦК ВКП(б) А. Жданова, в котором, вероятно, впервые назвал Казинца секретарем горкома^[233].

В 1956–1958 годах, в период оттепели, на фоне развернувшегося пересмотра истории минского сопротивления, уже отбывший наказание Котиков не единожды подтверждал эту версию. В собственноручных показаниях для КГБ БССР 1956 года он рассказал о возникшем на учредительном собрании споре между представителями Комаровской группы и «нефтяниками». Заяц и Жудро предлагали создать комитет на базе их ядра, а группу Казинца и Григорьева считать резервной, на случай разгрома. «Нефтяники» отстаивали противоположную позицию. В итоге, полагал Котиков, родился компрмисс – был создан единый комитет во главе с Казинцом ^[234].

29 мая 1958 года на заседании комиссии ЦК КПБ по Минскому партийному подполью Алексей Котиков во всеуслышание подтвердил этот факт и, одновременно, отказал Ковалеву во вхождении в этот руководящий орган даже в качестве рядового участника: «На этом совещании [Луговая, 5] присутствовал и Ковалев. Он присутствовал на первом заседании, но именовался как представитель ЦК. В состав первого горкома он не входил»^[235].

На склоне лет Котиков попытался вернуть Ковалеву статус первого руководителя партийного подполья. В 1982 году он направил заявление первому секретарю ЦК КПБ Тихону Киселеву, в котором констатировал: «…заслуга тов. Ковалева состоит в том, что он создал в городе Минске подпольный горком партии и возглавил его»^[236]. Тем самым он открестился и от ранних вынужденных показаний о «подставном горкоме» во главе с Ковалевым, и от собственных свидетельств периода оттепели, в которых подтверждал секретарство Казинца.

Похожую (и, возможно, также навязанную) позицию доносил другой видный подпольщик и партизан – Герой Советского Союза Иван Тимчук, которому в 1943 году доверили контролировать в должности комиссара командование 1-й Антифашистской бригады Гиль-Родионова. Как и Котиков, он менял свое мнение несколько раз – в его случае, конечно, без пыток, но явно вынужденно. Изначально Тимчук поддерживал положительный образ Казинца, признавая в нём не только руководителя группы «нефтяников», но и главного организатора горкома. К Ковалеву же он относился излишне скептически: не обвиняя напрямую в предательстве, даже не упомянул его в числе участников сопротивления в первой своей публикации о городском подполье^[237]. На заседании комиссии ЦК КПБ по Минскому партийному подполью 28 мая 1958 года, будучи вынужденным публично обосновывать свое отношение, Иван Матвеевич смог подкрепить недоверие к Ковалеву лишь упреками в пристрастии к алкоголю: «…любил выпить, всегда от этого человека пахло водкой в это трудное время». На уточняющую реплику председательствовавшего на том совещании Василия Козлова («Недоверие по водке?») он не смог дать внятного ответа^[238], что, вероятно, также свидетельствовало о некоторой вынужденности его высказывания.

Прошли годы, и Иван Матвеевич Тимчук кардинально изменил свое видение этих событий. В 1981 году в письме тому же Киселёву он присоединился к версии Ивана Климова и сводил роль Казинца в городском подполье к контактам с гетто, указывая тем самым на ограниченность его возможностей при формировании горкома. В подтверждение он приводил много раз использованные другими критиками старой школы факты. В частности, он утверждал, что Казинец прибыл в Минск из окружения (это было не так – см. выше), имел мало связей в городе и первоначально оставался рядовым даже в группе «нефтяников». По мнению Тимчука, это был молодой коммунист со смутным представлением о партийной работе, нуждавшийся в наставлениях. «Для нас, ветеранов подполья, было полной неожиданностью, когда в Указе Президиума Верховного Совета СССР в мае 1965 года… было сказано, что Казинец – секретарь… Никто его на эту должность никогда не выдвигал и не избирал, он по своим качествам вообще не подходил, чтобы исполнять эту роль», резюмировал он^[239].

Озвученные Котиковым и Тимчуком свидетельства, как нам представляется, не доказывали превосходства Казинца перед Ковалевым или Ковалева перед Казинцом, а лишь в очередной раз демонстрировали, что их первенство определялось партийными установками, менявшимися с течением лет. Конфликт версий возник потому, что реальная история минского сопротивления оказалась намного сложнее, запутаннее и трагичнее, чем того требовала советская (да и требует постсоветская) идеология послевоенной поры.

***

Процесс пересмотра истории минского подполья, тем не менее, назревал неотвратимо. Сторонники прежних официальных взглядов на образование городской подпольной организации постепенно сдавали позиции, а их оппоненты, получив поддержку органов партийной и государственной власти, начали ещё активнее продвигать свою интерпретацию событий. Для реализации задуманных изменений в 1988 году была образована очередная, четвертая комиссия по дополнительному изучению минского партийного подполья. Её возглавил второй секретарь ЦК КПБ Игрунов, а в состав вошли Андреев, сменивший в марте 1987 года Климова на посту председателя комиссии по делам бывших партизан и подпольщиков при Президиуме ВС БССР, и, что важно, два руководителя КГБ БССР – глава ведомства Балуев и его бывший заместитель Лысаковский. Существует мнение, что генерал-лейтенант Балуев, используя свои положение и возможности, предоставил комиссии доступ к закрытым трофейными немецким документам и следственным делам госбезопасности. На основе этих материалов и была подготовлена историко-документальная справка о Ковалёве, итоговый вывод которой гласил: Ковалёв не сотрудничал с оккупантами и погиб героем. При этом не отрицая активной патриотической деятельности Казинца, авторы документа впервые официально поставили под сомнение утверждения о том, что он с ноября 1941 по март 1942 года являлся секретарём минского подпольного горкома. Свидетельства, данные в пользу Казинца Григорьевым, Мелентович, Фамлюком и другими подпольщиками, были проверены и, как констатировали члены комиссии, не нашли документального подтверждения[240].

Отстраненные от участия в работе комиссии Вера Давыдова и другие сторонники прежней версии несколько раз пытались наладить диалог с представителями «новой волны». Они просили членов четвертой комиссии сообщить, какие новые документы легли в основу их трактовки событий, однако получили отказ – якобы ввиду секретности обнаруженных материалов. Вера Сафроновна Давыдова и другие последователи старой концепции сочли такую позицию оскорбительной, выразили протест и прекратили с ними контакты[241].

Впрочем, понадобилось еще два года для того, чтобы официально признать Ивана Ковалева организатором и руководителем подпольного горкома – и, тем самым, окончательно пересмотреть статус Казинца. 6 апреля 1990 года Бюро ЦК КПБ в очередной раз рассмотрело вопрос о проблемах истории Минского коммунистического подполья. Бюро предложило считать несоответствующими действительности инкриминируемые Ковалеву измену и сотрудничество с оккупантами, а также отменило постановление от 15 апреля 1983 года «О записке И. Ф. Климова...». Это решение открыло возможность для возведения Ивана Ковалева в ранг организатора и первого руководителя подпольного горкома, в то время как Исай Казинец в данном контексте уже не упоминался. Позже, 9 мая, к 45-летию Победы, в газете «Звязда» вышла большая статья, посвященная этим переменам в исследованиях истории подполья[242].

Неделю спустя после публикации в  «Звяздзе», 16 мая 1990 года писатель Иван Новиков предпринял запоздалую попытку защитить Казинца. В письме, направленном в ЦК КПБ, он указал на правовую несостоятельность произошедшего «развенчания»: партийное решение о лишении подпольщика его статуса противоречило Указу Президиума Верховного Совета СССР. Согласно этому документу, звание Героя Советского Союза Казинцу было присвоено как организатору и первому руководителю подпольного горкома. Следовательно, пересмотр его роли на республиканском уровне формально требовал и лишения его высшей степени отличия. Для этого, в свою очередь, необходимо было «переубеждать» Президиум Верховного Совета СССР, фактически обвиняя прежнее партийное руководство БССР едва ли не в недобросовестности. «В какое положение поставило себя Бюро ЦК КПБ?» - риторически вопрошал Иван Григорьевич и тут же отвечал: «Пока в руководстве ЦК находились люди, лично изучавшие архивы минского сопротивления (К. Мазуров, П. Машеров, Т. Киселев, Н. Слюньков, С. Пилотович, А. Кузьмин), претензии Климова и Доморада не находили поддержки. Новый состав Бюро в суть вопроса не вникал и целиком доверился выводам комиссии, руководство которой к тому времени фактически сосредоточилось в руках самих Климова и Доморада»[243].

 

***

История минских подпольщиков Исая Казинца и Ивана Ковалева наглядно иллюстрирует механизм формирования официальных концепций в советской историографии. В зависимости от текущей политической линии один стереотип («Казинец – создатель и руководитель подпольного комитета», версия 1965 года) сменялся другим («Ковалев – секретарь горкома», её редакция 1990 года). Надежных документов, подтверждающих официальный секретарский статус Казинца или Ковалева, однако, до сих пор не обнаружено.

На основе имеющихся архивных данных вопрос о том, кто из них являлся первым секретарем подпольного горкома, нам решить не удалось; возможно, он и не имеет окончательного ответа. Сам этот историографический спор может создать у читателя ложное впечатление, будто в минском подполье происходила борьба за должности. На наш взгляд, реального противостояния между Казинцом и Ковалевым не существовало, а их противопоставление стало результатом позднейших партийных постановлений, предположений отдельных исследователей и измышлений некоторых выживших подпольщиков. Обе эти трактовки носили политический, а не источниковедческий характер: решение 1965 года не только закрепляло положение о Казинце как секретаре подпольного горкома, но и одновременно лишало Ивана Ковалева даже намеков на подобное признание. Решение 1990 года, в свою очередь, не только снимало с Ковалева клеймо предателя, ставшего жертвой нацистской провокации, но и лишало Исая Казинца статуса первого руководителя подполья. Как видим, иерархия подпольного партийного руководства выстраивалась во многом не под влиянием новых фактов, а по конъюнктурным решениям партийных органов разных лет.

Эпилог

Вместе с тем официального пересмотра заслуг И. П. Казинца не произошло: Президиум Верховного Совета СССР не лишал его звания Героя Советского Союза, а местные органы власти не переименовывали названные в его честь улицы. Переоценка его места и роли в минском подполье носила постепенный характер и отразилась в неявных деталях.

Памятный знак в Александровском сквере. До 1990 года. Фото: travelagency.by

Памятный знак в Александровском сквере. До 1990 года. Фото: travelagency.by

В 1979 году у центрального входа в Александровский сквер, на месте казни Исая Казинца, был установлен памятный знак из гранита и бронзы работы скульптора Анатолия Аникейчика и архитектора Леонида Левина^[244]. Надпись на нем однозначно подтверждала «секретарство» Казинца, однако формулировка оказалась неудачной и придавала мемориалу двусмысленность:

«На этом месте гитлеровцы казнили советских патриотов в годы Великой Отечественной войны. Среди многих других отдали жизнь за Родину секретарь Минского подпольного горкома КП(б)Б И. П. Казинец, подпольщики Н. Г. Демиденко, О. Ф. Щербацевич, Н. Ф. Янушкевич, П. Ф. Янушкевич. И. П. Казинцу посмертно присвоено звание Героя Советского Союза».

Из 28 подпольщиков, повешенных нацистами 7 мая 1942 года, в Александровском сквере приняли смерть только трое: Исай Казинец, Николай Демиденко и до сих пор не опознанный участник сопротивления. Названные в надписи Ольга Щербацевич, а также ее брат и сестра – Петр и Надежда Янушкевичи – были казнены гораздо раньше, 26 октября 1941 года. Более того, в самом сквере была повешена лишь О. Ф. Щербацевич (на противоположной от улицы Энгельса стороне, ближе к Центральному дому офицеров), тогда как Н. Ф. и П. Ф. Янушкевичи приняли смерть на перекрестке улиц Комсомольской и Карла Маркса (подробнее об этом – в очерке «Взгляд с другой стороны. Борис Рудзянко»). Текст на памятнике создавал очевидную смысловую ловушку: у человека, не знавшего деталей трагедии, неизбежно складывалось впечатление, что все они были казнены одновременно в Александровском сквере.

В 1990 году надпись на мемориале изменили. Внесенные правки, однако, не затронули этой двусмысленности – они преследовали иную цель: зафиксировать изменение статуса Казинца в истории минского подполья. Официальное признание Ивана Ковалева создателем и руководителем организации потребовало такой правки текста, которую выполнили на редкость примитивным способом: упоминание о секретарстве Казинца грубо сошлифовали с гранитной плиты.

В 2025 г. было принято решение о реконструкции знака^[245] и, таким образом, появилась надежда на исправление неточностей.

Памятный знак в Александровском сквере. Апрель 2026 г. Фото - С. Иоников

---

[1] Автобиография Казинец (так в тексте) Исая Павловича. НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1. Д. 202, Л. 1

[2] См., например: Беларуская Савецкая энцыклапедыя. Т. 5. – Галоўная рэдакцыя Беларускай Савецкай Энцыклапедыі, Мн., 1972. 616 стар. С. 228; Беларуская энцыклапедыя: у 18 т. Т. 7 / Рэдкал. Г.П. Пашкоў і інш. – Мн.: БелЭн, 1998, 608 стар. С. 427

[3] Цивин М. Казинец Исай: герой антифашистского подполья в Минске // Историческая мастерская в Минске.

[4] Новиков И. Г. Руины стреляют в упор: Док. повесть / Авториз. пер. с белорус. Е. Мозолькова. – Москва: Сов. писатель, 1963, с. 181

[5] Шумак Н.И. Исай Павлович (Пинцухович) Казинец. Герой Советского Союза из Генического района.

[6] Герои Советского Союза из Грузии. – Тбилиси: Сабчота Сакартвело, 1981., с. 173 – 174

[7] Герои Советского Союза. Краткий биографический словарь. Том 1, с. 606

[8] Беларусь у Вялікай Айчыннай вайне, 1941 – 1945: Энцыкл./Беларус. Сав. Энцыкл.: І.П. Шамякін (гал. рэд.) і інш. – Мн.: БелСЭ, 1990, с. 233

[9] Давыдова В. С. В битве за Отечество // Герои подполья. М., 1965, с. 19

[10] Давыдова В. С. Подпольная партийная организация Минска в борьбе против немецко-фашистских захватчиков в первый период Великой Отечественной войны: дис. ... канд. ист. наук. Минск, 1968. Для служебного пользования. НАРБ, Ф. 1440, Оп. 8, Д. 24, Л. 73

[11]Сугойдь-Зубович Е.В. Герой Советского Союза Казинец Исай Павлович.

[12] Плавинский А.С. Подпольщики без грифа «секретно». Мн., 2015, с. 40

[13] Автобиография Казинец Исая Павловича. НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1. Д. 202, Л. 2

[14] Моше Цивин. Казинец Исай. Герой антифашистского подполья в Минске. с. 2

[15] Автобиография Казинец Исая Павловича. НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1. Д. 202, Л. 1

[16] Моше Цивин. Казинец Исай. Герой антифашистского подполья в Минске. с. 2

[17] Автобиография Казинец Исая Павловича. НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1. Д. 202, Л. 1

[18] Постановление ЦИК и Совнаркома СССР № 1296 от 05.08.1937 г.

[19] Личный листок по учету кадров. НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1. Д. 202, Л. 7

[20] Автобиография Казинец Исая Павловича. НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1. Д. 202, Л. 1

[21] Герои Советского Союза. Краткий биографический словарь. Том 1, с. 606.

[22]. Герои Советского Союза из Грузии, с. 173

[23] Постановление Совета Народных Комиссаров СССР от 29 августа 1938 года № 943 ...

[24] Григорьев Константин. Коммунисты, вперед. // Сквозь огонь и смерть. Мн., 1970, с. 49

[25] Давыдова В. С. Подпольная партийная организация Минска... НАРБ, Ф. 1440, Оп. 8, Д. 24, Л. 73

[26] Моше Цивин. Казинец Исай. Герой антифашистского подполья в Минске. с. 1]

[27] Письмо бывшего члена Минского городского подпольного комитета КП(б)Б Григорьева К.Д. в Комитет партийного контроля ЦК КПСС по вопросу о Минском партийном подполье. (копия). НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д 77, Л. 2

[28] Зуборев Л. И. Пророчество Казинца, с. 157

[29] Цивин Моше. Казинец Исай. Герой антифашистского подполья в Минске, с. 1 – 2, с. 4

[30] Зуборев Л. И. Пророчество Казинца, с. 154

[31] Минский подпольный комитет. Воспоминания члена Минского городского подпольного комитета К.Д. Григорьева об И.П. Казинце и подготовке Минского восстания. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д 156, Л. 6 – Л. 7

[32] Цивин Моше. Казинец Исай. Герой антифашистского подполья в Минске. с. 4]

[33] Зуборев Л. И. Пророчество Казинца, с. 57 – 58

[34] Барановский Евгений. Правда и домыслы об участнике антифашистского сопротивления в ... И.К. Ковалеве.

[35] Григорьева. Людмила Я знала Казинца.

[36] Письмо Григорьева К.Д. в Комитет партийного контроля ЦК КПСС по вопросу о Минском партийном подполье. (копия). НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д 77, Л. 2

[37] Копия учетной карточки МО СССР Семенова Георгия Миновича. НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1. Д. 130, Л. 7

[38] Письмо бывшего члена Минского городского подпольного комитета КП(б)Б Григорьева К.Д. в Комитет партийного ... НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д 77, Л. 2

[39]. Протокол допроса Григорьева Константина Денисовича от 23 июня 1944 г. (Так в тексте, правильно «23 июля 1944 года»). НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 105, Л. 28

[40] Николай Ровенский. Биография

[41] Как сложились судьбы детей видных деятелей БНР

[42] Письмо ... Григорьева К. Д. в Комитет партийного контроля ЦК КПСС 25 апреля 1958 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д 77, Л. 1 – 2

[43] Зуборев Л. И. Пророчество Казинца, с. 67

[44] Под рабочей колонной гетто, судя по всему, нужно понимать постоянную производственную единицу, а не лиц, подобраных случайным образом для передвижения

[45] Хеккер К. Немецкие евреи в Минском гетто. – Мн.: 2007, с. 45

[46] Письмо бывш. члена Минского городского подпольного комитета КП(б)Б Григорьева К.Д. в Комитет партийного контроля ... НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д 77, Л. 2 – Л. 3

[47] Распоряжение полевой комендатуры в г. Минске о создании гетто в Минске. НАРБ, Ф. 1440, Оп. 3, Д. 974, Л. 51 – 52

[48] Кнатько Г.Д. Гибель Минского Гетто. – Минск, 1999. – с. 9

[49] Протокол допроса Григорьева Константина Денисовича от 23 июля 1944 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 105, Л. 29

[50] Письмо Григорьева К. Д. в Комитет партийного контроля. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д 77, Л. 3.

[51] Протокол допроса Григорьева Константина Денисовича от 23 июля 1944 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 105, Л. 29

[52] Протокол допроса Григорьева Константина Денисовича от 6 сентября 1944 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 205, Л. 209

[53] Драгун Лидия. Что я знаю о подпольно-партийной группе, которая начала свою деятельность в августе – сентябре 1941 г. в г. Минске, р-н Комаровки. Воспоминания. 1944 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 106, Л. 49

[54] Тимчук Иван Матвеевич, “Вместе с соратниками”: «С. И. Заяц отвел меня к сестре его жены Лидии Павловне Воронковой, проживавшей с родителями по улице Луговой, 5»

[55] Сайчик Василий Иванович: «…один военный из деревни Столовой (улица Луговая лежала в нескольких десятках метров от д. Столовой) имел радиоприемник и мы ходили туда слушать сводки Совинформбюро». Стенограмма заседаний комиссии ЦК КПБ по Минскому партийному подполью. Выступление Сайчика В.И. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 75, Л. 292

[56] Материалы по уточнению биографии члена Минского городского подпольного комитета Семенова Г.М. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 130, Л.2

[57] Воспоминания Ревекки Кушелевны Екельчик. НАРБ, Ф. 1440, оп. 3, Д. 837, Л. 47

[58] Материалы по уточнению биографии члена Минского городского подпольного комитета Семенова Г.М. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 130, Л.2

[59] Беларусь у Вялікай Айчыннай вайне, 1941 – 1945: Энцыкл. – Мн., 1990. – с. 383

[60] Характеристики активных участников Минского партийного подполья (приложение к Справке «О Минском коммунистическом подполье»). НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 85, Л. 45

[61] Воспоминания К.Д. Григорьева об И.П. Казинце и подготовке Минского восстания. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д 156, Л. 9

[62] Письмо Григорьева К. Д. в Комитет партийного контроля ЦК КПСС 25 апреля 1958 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д 77, Л. 3.

[63] Семью Константина Григорьева в этом отношении можно отнести к исключениям – после выхода мужа из подполья, состоявшегося после его весеннего 1942 года разгрома, Людмила Кашичкина оставалась в его рядах, была арестована, прошла концлагерь и, вернувшись после победы, дождалась арестованного органами НКВД мужа.

[64] Протокол допроса Григорьева Константина Денисовича от 23 июля 1944 г. НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1, Д. 105, Л. 29 – Л. 30

[65] Письмо Григорьева К. Д. в Комитет партийного контроля ЦК КПСС 25 апреля 1958 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д 77, Л. 3

[66] Протокол допроса Григорьева Константина Денисовича от 23 июля 1944 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 105, Л. 29

[67] Протокол допроса Григорьева Константина Денисовича от 12 апреля 1946 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 105, Л. 66 – Л. 67

[68] В.С. Давыдова. Подпольная партийная организация Минска...  НАРБ, Ф. 1440, Оп. 8, Д. 24, Л. 70 – Л. 73

[69] Справка А.П. Купреевой «О состоянии и задачах исследования вопросов деятельности подпольной партийной организации Минского гетто... » НАРБ, Ф. 1440, оп. 3, Д. 1197, Л. 14

[70] Г. Смоляр Минское подполье. (Партийная организация КП(б)Б в Минском гетто). Июль 1941 – август 1942 г. НАРБ, Ф. 4п, Оп. 33а, Д. 656, Л. 396.

[71] Смоляр Г. Мстители гетто / Г. Смоляр. ОГИЗ, 1947, с. 44. В отчете Смоляр датирует встречу последними числами декабря, что вряд ли могло соответствовать действительности, так как к тому времени в городе уже был создан подпольный комитет.

[72] Г. Смоляр. Минское подполье (партийная организация КП(б)Б в Минском гетто). НАРБ, Ф. 4п, Оп. 33а, Д. 656, Л. 397

[73] Смоляр Г. Менскае гета: Барацьба савецкіх габрэяў-партызанаў супраць нацыстаў  –  Мінск, 2002 – с. 42

[74] Г. Смоляр. Минское подполье (партийная организация КП(б)Б в Минском гетто)... НАРБ, Ф. 4п, Оп. 33а, Д. 656, Л. 397 – Л. 398

[75] Справка А.П.Купреевой... НАРБ. Ф. 1440, оп. 3, Д. 1197, Л. 9, Л. 13

[76] Смоляр Г. Менскае гета: Барацьба савецкіх габрэяў-партызанаў супраць нацыстаў – Мінск, 2002 – с. 49

[77] Г. Смоляр. Минское подполье (партийная организация КП(б)Б в Минском гетто). НАРБ, Ф. 4п, Оп. 33а, Д. 656, Л. 398

[78] Смоляр Г. Мстители гетто, с. 32.

[79] Подробнее о группе Щербацевич см. в очерке  «Взгляд с другой стороны. Борис Рудзянко»

[80] Гектограф представлял собой заполненную глицерином емкость с добавлением столярного клея. Написанный чернилами текст прикладывали к емкости, через несколько минут на глицерине появлялся оттиск, что позволяло сделать до ста копий текста, но только первые 30 – 50 были отчетливы.

[81] Докладная т. Маркевича Секретарю горкома КП(б)Б тов. Бельскому. НАРБ, Ф. 4п, Оп. 33а, Д. 666, Л. 2, Л. 6 – Л. 7

[82] Подробнее см. в очерках «Капитан Гвоздев» и «Капитан Вишневский»

[83] Собственноручные показания гр. Кузнецова Федора Спиридоновича. 23 ноября 1956 г., гор. Минск. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 105, Л. 275

[84]. Г. Смоляр. Минское подполье. (Партийная организация КП(б)Б в Минском гетто). Июль 1941 – август 1942 г. НАРБ, Ф. 4п, Оп. 33а, Д. 656, Л. 401

[85] Отчет Котикова (и др.) «О работе Минского Подпольного комитета со дня его организации», НАРБ, Ф. 4п, оп. 33а, Д 185, Л. 326; Допрос 25  декабря 1942 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 105, Л. 135

[86] Заявление А.Л. Котикова Первому секретарю ЦК КПБ тов. Киселеву Т.Я. 10 марта 1982 г. НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1. Д. 207, Л. 110

[87]. Сообщение полиции безопасности и СД из оккупированной территории СССР № 2 от 8 мая 1942 года.. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 96, Л. 120

[88] Давыдова В. С. Подпольная партийная организация Минска...НАРБ, Ф. 1440. Оп. 8. Д. 24, Л. 110 – Л. 111

[89]. Беседа с партизаном 3-го отряда бригады Никитина т. Бромбергом Рафаэлем Моносовичем... НАРБ, Ф. 1450, Оп. 11а, Д. 9, Л. 1

[90] Беседа Кравченко с Сайчиком. НАРБ, Ф. 4п, оп. 33а, Д 659, Л. 73 – Л. 74

[91] Выступление Сайчика В.И. 7.08.1958 г. На заседании комиссии ЦК КПБ по Минскому партийному подполью НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 75, Л. 292

[92] Смоляр Г. Менскае гета: Барацьба савецкіх габрэяў-партызанаў супраць нацыстаў... стар. 32 – 33

[93]. Воспоминания Марка Юрьевича Тайца... НАРБ,  Ф. 1440, оп. 3, Д. 837, Л. 98

[94] Протокол допроса обвиняемого Григорьева Константина Денисовича от 23 октября 1945 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 105, Л. 63

[95] Сообщения из занятых восточных областей. 6 мая 1942 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 105, Л. 118

[96] Материалы по уточнению биографии члена Минского городского подпольного комитета Семенова Г.М. Архивная справка. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 130, Л. 8

[97] Мінскае антыфашыскае падполле  стар. 113

[98] В непокоренном Минске... с. 61

[99] Давыдова В. С. Подпольная партийная организация Минска..., НАРБ, Ф. 1440, Оп. 8, Д. 24, Л. 84 – Л. 86

[100] Сообщения из занятых восточных областей...  6 мая 1942 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 105, Л. 118

[101] Давыдова В. С. Подпольная партийная организация Минска... НАРБ, Ф. 1440, Оп. 8, Д. 24, Л. 85

[102] Сообщения из занятых восточных областей, 6 мая 1942 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 105, Л. 118 

[103]. Воспоминания Полонейчика Михаила Сидоровича. НАРБ, Ф. 1440, оп. 3, Д. 1196, Л. 28 – Л. 31

[104] Воспоминания Глафиры Васильевны Сусловой. НАРБ, Ф. 1440, оп. 3, Д. 1196, Л. 73

[105] Леонид Смиловицкий. Катастрофа евреев в Белоруссии. Глава II. Сопротивление политике геноцида.

[106] Воспоминания Полонейчика Михаила Сидоровича. НАРБ, Ф. 1440, оп. 3, Д. 1196, Л. 32

[107] Воспоминания Глафиры Васильевны Сусловой. НАРБ, Ф. 1440, оп. 3, Д. 1196, Л. 73

[108] Протокол допроса обвиняемого Григорьева Константина Денисовича от 21 октября 1944 г.. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 105, Л. 49

[109] Савицкая Я. М. Призывный голос «Звязды» // Партийное подполье в Белоруссии. Минск и Минская область – Мн., Беларусь, 1984

[110] Давыдова В. С. Подпольная партийная организация Минска... НАРБ, Ф. 1440, Оп. 8, Д. 24, Л. 86

[111] Давыдова В. С. Подпольная партийная организация Минска... НАРБ, Ф. 1440, Оп. 8, Д. 24, Л. 158

[112] Давыдова В. С. Подпольная партийная организация Минска... НАРБ, Ф. 1440, Оп. 8, Д. 24, Л. 60 – Л. 61

[113] Маркевич Александр Андреевич – секретарю горкома КП(б)Б тов. Бельскому. НАРБ, Ф. 4п, Оп. 33а, Д. 666, Л. 13

[114] Давыдова В. С. Подпольная партийная организация Минска... НАРБ, Ф. 1440, Оп. 8, Д. 24, Л. 61

[115]. Сообщение полиции безопасности и СД из оккупированной территории СССР №2 от 8 мая 1942 года. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 96, Л. 122

[116] Белорусская энциклопедия. [Электронный ресурс] Режим доступа: https://belarusenc.by/temy/belarusinsecwar/2261/ Дата доступа: 24.10.2026

[117] Давыдова В. С. Подпольная партийная организация Минска... НАРБ, Ф. 1440, Оп. 8, Д. 24, Л. 85 – Л. 86

[118] Савицкая Я. М. Призывный голос «Звязды» ...

[119] Стенограмма Заседания комиссии ЦК КПБ по Минскому партийному подполью. 28 мая 1958 года. Выступление Тимчука. НАРБ,  Ф. 1346, оп. 1, Д. 75, Л. 44

[120] Давыдова В. С. Подпольная партийная организация Минска... НАРБ, Ф. 1440, Оп. 8, Д. 24, Л. 86 – Л. 87

[121] Докладная записка генерал-майора Ручкина генерал-лейтенанту Огольцову. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 106, Л. 232

[122] Мінскае антыфашыскае падполле,  с. 118, 122

[123] Давыдова В. С. Подпольная партийная организация Минска... НАРБ, Ф. 1440, Оп. 8, Д. 24, Л. 91 – Л. 95

[124] Выдержки из сводок событий из СССР полиции безопасности и СД № 156 от 16 января 1942 г. Попытка вооруженного восстания в Минске. НАРБ, Ф. 1440, оп. 3, Д. 1065, Л. 228

[125]. Выдержки из сводок событий из СССР полиции безопасности и СД № 156 от 16 января 1942 г. Попытка вооруженного восстания в Минске. НАРБ, Ф. 1440, оп. 3, Д. 1065, Л. 196 - Л. 198,

[126] Доморад К.И. – Первому секретарю ЦК КП Белоруссии товарищу Машерову П.М. 12 января 1977 года. НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1. Д. 207, Л. 3

[127] Протокол № 3 заседания городского партийного комитета с участием секретарей партзвений, г. Минск, от 5.1.1942 г. НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1. Д. 105, Л. 89 – Л. 92

[128] Григорьев К. Д. Коммунисты, вперед // Сквозь огонь и смерть. Сборник воспоминаний. Сост. В. Карпов. Мн., 1970. с 55

[129] Москаленко Г. Минское подполье: Трудный путь к истине. / Беларуская думка, чэрвень 2009, стар. 22 – 23

[130] Надтачаев В.Н. Неизвестные герои: попытка минского восстания военнопленных в январе 1942 г. / Белорусский исторический обзор, 2019, № 2(2), с. 81

[131] Письмо Лещени С. Секретарю ЦК КПСС Зимянину М.В. 2 января 1979 г. НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1. Д. 207, Л. 49 – Л. 50

[132] БШПД. Беседа с тов. Барановским Леонидом Семеновичем. 22.12.1942 г. НАРБ, Ф. 1450, оп.4, Д. 237, Л. 125

[133] Сообщение полиции безопасности и СД № 187 от 30 марта 1942 года. НАРБ, Ф. 1346, оп.1, Д.97, Л. 117. Цитируется по: Надтачаев Валерий Николаевич. Метаморфозы Минского антифашистского подполья. / Беларуская Думка, № 10, 2013 г., с. 86

[134] Докладная записка Драгун Лидии Даниловны секретарю ЦК КП(б)Б тов. Пономаренко П.К. Не позднее 13 октября 1945 г. НАРБ, Ф. 4п., оп. 33а, Д. 659, Л. 3

[135] Протокол допроса арестованного Котикова Алексея Лаврентьевича 28 марта 1946 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 105, Л. 183 – Л. 184

[136] Стенограмма заседаний комиссии ЦК КПБ по Минскому партийному подполью. Выступление Котикова А.Л. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1,  Д. 75, Л. 144

[137] Из секретных отчетов СД. Цитируется по: О партийном подполье в Минске в годы Великой Отечественной войны (июнь 1941 – июль 1944 года) / Институт истории партии при ЦК КПБ, Институт истории АН БССР. – Минск: Гос. изд-во БССР, 1961 г., с. 15

[138] Начальник полиции безопасности и СД. Главный штаб. Берлин, 6 мая 1942 г. Секретно. Сообщения из занятых восточных областей. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 105, Л. 112

[139]  Григорьев об аресте Казинца. 4 июня 1974 г. НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1. Д. 202, Л. 363

[140] Воспоминания Мелентович Антонины Андреевны. НАРБ, Ф. 1440, оп. 3, Д. 1196, Л. 16

[141] Протокол допроса Григорьева Константина Денисовича от 23 июня 1944 г. (?). НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 105, Л. 29 – Л. 30

[142] К. Григорьев о мартовском разгроме подполья и аресте Казинца. 4 июня 1974 г. НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1. Д. 202, Л. 363 – Л. З64

[143] Отчет Котикова (и др.) о работе Минского подпольного комитета со дня его организации. НАРБ, Ф. 4п, оп. 33а, Д 185, Л. 332

[144] Стенограмма заседаний комиссии ЦК КПБ по Минскому партийному подполью. Выступление Котикова А.Л. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1,  Д. 75, Л. 147 – Л. 148

[145] Воспоминания Мелентович Антонины Андреевны. НАРБ, Ф. 1440, оп. 3, Д. 1196, Л. 14

[146] Воспоминания Мелентович Антонины Андреевны. НАРБ, Ф. 1440, оп. 3, Д. 1196, Л. 17

[147] Воспоминания Мелентович Антонины Андреевны. НАРБ, Ф. 1440, оп. 3, Д. 1196, Л. 18 – Л. 19

[148] Григорьева Л. Я знала Казинца

[149] К. Григорьев о мартовском разгроме подполья и аресте Казинца. НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1. Д. 202, Л. 365 – Л. 366

[150] Мінскае антыфашысцкае падполле... с. 101

[151] Николай Ровенский. Биография. [Электронный ресурс]. Код доступа: https://pianokafe.com/artist/nikolay-rovenskiy/about/ Дата доступа: 18.08.2026

[152] Воспоминания Мелентович Антонины Андреевны. НАРБ, Ф. 1440, оп. 3, Д. 1196, Л. 19

[153] Протокол допроса арестованного Котикова Алексея Лаврентьевича. 28 марта 1946 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 105, Л. 184

[154] Стенограмма заседаний комиссии ЦК КПБ по Минскому партийному подполью. Выступление Котикова А.Л. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1,  Д. 75, Л. 147 – Л. 148

[155] Письмо И. Климова Секретарю ЦК КПБ тов. Бровикову В.И. 14 февраля 1983 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 208, Л. 175 – Л. 176

[156] Из заявления участника Минского подполья Фамлюка И.И. в Минский [так в тексте] ШПД при ЦК КП(б)Б. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 205, Л. 366

[157] Письмо И. Климова Секретарю ЦК КПБ тов. Бровикову В.И. 14 февраля 1983 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 208, Л. 170 – Л. 172

[158] Из заявления участника Минского подполья Фамлюка И.И.  в Минский [так в тексте] ШПД при ЦК КП(б)Б. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 205, Л. 366 – Л. 367

[159] Давыдова В. С. Подпольная партийная организация Минска... НАРБ, Ф. 1440, Оп. 8, Д. 24, Л. 125 – Л. 126

[160] Стенограмма заседаний комиссии ЦК КПБ по Минскому партийному подполью. Выступление Котикова А.Л. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 75, Л. 147 – Л. 148

[161] Воспоминания члена Минского городского подпольного комитета К.Д. Григорьева об И.П. Казинце НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д 156, Л. 12

[162] Воспоминания Мелентович Антонины Андреевны, НАРБ, Ф. 1440, оп. 3, Д. 1196, Л. 19

[163]. Начальник ЦШПД П. Пономаренко – заместителю наркома внутренних дел СССР Абакумову. 4.12.1942 г. НАРБ, Ф. 4п., оп. 33а, Д 660, Л. 258

[164] Стенограмма заседания бюро Центрального Комитета КП Белоруссии от 7 сентября 1959 года. Выступление В.И. Козлова. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1,  Д. 80, Л. 67

[165] Стенограмма заседаний Бюро ЦК КПБ по вопросу деятельности партийного подполья в Минске в годы Великой Отечественной войны. Заключительное слово Мазурова. 7 сентября 1959 года. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 80, Л. 95

[166] Барановский Е.И. Актуальные вопросы историографии Минского антифашистского подполья..., с. 100

[167] Давыдова Вера Сафроновна. Автобиография. НАРБ, Ф. 1440, Оп. 5, Д. 10, Л. 2 (оборот.)

[168] Партизаны Беларуси. Доморад Константин Ильич. Листок по учету кадров. [Электронный ресурс]. Код доступа: https://partizany.by/partisans/44165/ Дата доступа: 07.06.2026

[169] Институт истории партии при ЦК КПБ – филиал института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС.

Давыдова Вера Сафроновна. Автобиография. НАРБ, Ф. 1440, Оп. 5, Д. 10, Л. 4, Л. 4 (оборот.), Л. 5

[170] Партизаны Беларуси. Доморад Константин Ильич. Наградной лист 6.03.45, подписан Мачульским. [Электронный ресурс]. Код доступа: https://partizany.by/partisans/44165/ Дата доступа: 07.06.2026

[171] Партизаны Беларуси. Доморад Константин Ильич. Листок по учету кадров. [Электронный ресурс]. Код доступа: https://partizany.by/partisans/44165/ Дата доступа: 07.06.2026

[172] Институт истории партии при ЦК КПБ. Давыдова Вера Сафроновна. Автобиография. НАРБ, Ф. 1440, Оп. 5, Д. 10, Л. 2 (оборот.)

[173] Институт истории партии при ЦК КПБ. Заключение Комиссии Ученого Совета Института истории партии при ЦК КП Белоруссии по определению грифа «Для служебного пользования» на диссертацию В.С. Давыдовой «Подпольная партийная организация Минска в борьбе против немецко-фашистских захватчиков в первый период Великой Отечественной войны». НАРБ, Ф. 1440, Оп. 5, Д. 10, Л. 15 – Л. 17

[174] Доморад Константин Ильич. Биография. [Электронный ресурс]. Код доступа: https://nashi-lyudi.by/person/domorad-konstantin-ilich/ Дата доступа: 07.06.2026

[175] Доморад – первому секретарю ЦК КП Белоруссии тов. Машерову П.М. 12 января 1977 г. НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1. Д. 207, Л. 2

[176] Письмо Лещени С.К. секретарю ЦК КПСС тов. Зимянину М.В. 16.12.1978 г. НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1. Д. 207, Л. 37

[177] Петр Машеров – секретарю ЦК КПСС тов. Зимянину М.В. 2 февраля 1979 г. НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1. Д. 207, Л. 64 – Л. 65

[178] Климов И.Ф. – первому секретарю ЦК КПБ тов. Соколову Е.Е. 21 мая 1988 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 208, Л. 120

[179] Выступление т. Доморада К.И. на партийном собрании Института истории партии при ЦК КПБ 11 января 1979 г. НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1. Д. 207, Л. 17

[180] Тимчук И.М. – первому секретарю ЦК КПБ товарищу Киселеву Т.Я. Лично. 31 августа 1981 г. НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1. Д. 207, Л. 74

[181] Доморад – второму секретарю ЦК КПБ товарищу В.И. Бровикову. 18 ноября 1982 г. НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1. Д. 207, Л. 139

[182] Письмо Лещени С.К. секретарю ЦК КПСС тов. Зимянину М.В. 16.12.1978 г. НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1. Д. 207, Л. 36 – Л. 37

[183] Там же, Л. 42

[184] Письмо Председателя комиссии по делам бывших партизан и подпольщиков при Президиуме Верховного Совета БССР И. Климова Секретарю ЦК КПБ тов. Бровикову В.И. 14 февраля 1983 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 208, Л. 167 – Л. 184

[185] Письмо Климова Секретарю ЦК КПБ тов. Бровикову В.И. 14 февраля 1983 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 208, Л. 167 – Л. 168

[186] Впоследствии завербован, агент абвера в минском подполье. Борис Рудзянко о Пестове (Собственноручные показания от 17 июня 1950 г.): «Агентура ОКВ мне известна следующая ... Пестов (имя и отчество не помню), низкого роста, брюнет, возраст 35 лет, лицо продолговатое, в прошлом служащий военной прокуратуры (секретарь штаба 5 стрелкового корпуса). До войны жил в г. Бельске Белостокской области». НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 66, Л. 106

[187] Письмо Климова Секретарю ЦК КПБ тов. Бровикову В.И. 14 февраля 1983 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 208, Л. 171

[188] Письмо Климова Секретарю ЦК КПБ тов. Бровикову В.И. 14 февраля 1983 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 208, Л. 168 – Л. 169

[189] Справка Л. Аржаевой «О результатах сверки ...  сведений, содержащихся в записке председателя комиссии по делам бывших партизан и подпольщиков при Президиуме ВС БССР тов. Климова И.Ф.» НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1. Д. 207, Л. 99

[190] БШПД. Беседа с тов. Барановским Леонидом Семеновичем. 14 ноября 1942 г. д. Хворостьево. НАРБ, Ф. 1450, оп. 4, Д. 237, Л. 59

[191] Письмо Климова Секретарю ЦК КПБ тов. Бровикову В.И. 14 февраля 1983 г.. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 208, Л. 169

[192] Заявление бывшего члена минского городского подпольного комитета партии Котикова Алексея Лаврентьевича секретарю ЦК ВКП(б) тов. Жданову. НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1, Д. 105, Л. 204

[193] Письмо Климова Секретарю ЦК КПБ тов. Бровикову В.И. 14 февраля 1983 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 208, Л.168

[194] Подвиги их бессмертны. – Мн.: Беларусь, 1978, с. 33 – 35

[195] Письмо Климова Секретарю ЦК КПБ тов. Бровикову В.И. 14 февраля 1983 г.. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 208, Л. 169 – Л. 170

[196] Письмо Климова Секретарю ЦК КПБ тов. Бровикову В.И. 14 февраля 1983 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 208, Л. 172

[197] Письмо Климова Секретарю ЦК КПБ тов. Бровикову В.И. 14 февраля 1983 г. НАРБ, Ф.    1346, оп. 1, Д. 208, Л. 168

[198] Начальник полиции безопасности и СД. Главный штаб. Берлин, 6 мая 1942 г. Секретно. Сообщения из занятых восточных областей. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 105, Л. 118

[199] БШПД. Беседа с членом подпольного минского комитета Сайчиком. 6.12.42 г. НАРБ, Ф. 1450, оп. 2, Д 1299, Л. 143 (оборот.)

[200] Собственноручные показания Б.М. Рудзянко – агента «Абвера» о предательской деятельности в Минске в годы Вел. Отечественной войны. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 66, Л. 59

[201] Письмо Климова Секретарю ЦК КПБ тов. Бровикову В.И. 14 февраля 1983 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 208, Л. 182

[202] Справка Об Иване Кирилловиче Ковалеве (по документам и материалам партархива Института истории партии при ЦК КПБ). НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1. Д. 207, Л. 127

[203] Автобиография Казинец Исая Павловича. НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1. Д. 202, Л. 2

[204] Докладная записка заместителя министра государственной безопасности БССР генерал-майора Ручкина А.Ф. заместителю министра государственной безопасности СССР генерал-лейтенанту Огольцову С. И. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 106, Л. 226

[205] Протокол допроса обвиняемого Григорьева Константина Денисовича от 26 января 1945 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 105, Л. 53; Давыдова. Подпольная партийная организация Минска...  НАРБ, Ф. 1440, Оп. 8, Д. 24, Л. 230

[206] Выступление т. Доморада К.И. На заседании группы по изучению Минского патриотичнского подполья в годы ВОВ 9 июня 1981 г. НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1. Д. 207, Л. 21 – Л. 22

[207] Доморад К.И. Партийное подполье и партизанское движение в Минской области... с. 108

[208] Справка Л. Аржаевой «О результатах сверки ...  сведений, содержащихся в записке председателя комиссии по делам бывших партизан и подпольщиков при Президиуме ВС БССР тов. Климова И.Ф.». НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1. Д. 207, Л. 88

[209] Справка Л. Аржаевой «О результатах сверки ...  сведений, содержащихся в записке председателя комиссии по делам бывших партизан и подпольщиков при Президиуме ВС БССР тов. Климова И.Ф. ». НАРБ НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1. Д. 207, Л. 98 – Л. 99

[210] Справка о письмах подпольщиков и других лиц в партийные органы по вопросам Минского патриотического подполья в годы гитлеровской оккупации. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 208, Л. 91 – Л. 92

[211] Мінскае антыфашысцкае падполле. с. 22

[212] .Климов И.Ф. – первому секретарю ЦК КПБ товарищу Соколову Е.Е. 21 мая 1988 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 208, Л. 120

[213] Письмо Доморада заведующему редакцией мемуарной военно-патриотической литературы издательства «Беларусь» тов. Щедрову В.С.  НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1. Д. 209, Л. 2 – Л. 3

[214] Письмо первому секретарю ЦК КПБ тов. Слюнькову Н.Н 26.12.1986. Без подписи. НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1. Д. 209, Л. 7 – Л. 8

[215] В непокоренном Минске: документы и материалы о подпольной борьбе сов. патриотов в годыВеликой Отеч. войны... с. 3 – с. 5

[216] Письмо С К. Лещени секретарю ЦК КПСС тов. Зимянину М.В. НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1. Д. 207, Л. 40

[217] Письмо члена КПСС Климова И.Ф первому секретарю ЦК КПБ тов. Соколову Е.Е. 24 апреля 1987 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 208, Л. 57

[218] Беседа начальника БШПД Калинина П.З. с Сайчиком В.И. НАРБ, Ф. 1450, оп. 2, Д 1299, Л. 143 (оборот)

[219] Беседа начальника информационного отделения 2-го (разведывательного) отдела БШПД Ивана Кравченко с Сайчиком Василием Ивановичем. 11 декабря 1942 г. НАРБ, Ф. 4п, оп. 33а, Д 659, Л. 79

[220] Из заявления участника Минского подполья Фамлюка И.И.  в Минский (?) ШПД при ЦК КП(б)Б. 2 августа 1944. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 205, Л. 366

[221] Из заявления участника Минского подполья Фамлюка И.И.  в парткомиссию при ЦК КП(б)Б. 1 августа 1944. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 205, Л. 364

[222] Мелентович Антонина Андреевна – в ЦК КП(б)Б. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 205, Л. 438

[223] Докладная записка заместителя министра государственной безопасности БССР генерал-майора Ручкина. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 106, Л. 226

[224] Захваченные немецкие архивные записи, микрофильмированные в Александрии, штат Вирджиния, США. [Электронный ресурс] Код доступа: https://www.archives.gov/research/captured-german-records/microfilmed-in-virginia.html  Дата доступа: 15.07.2026

[225] Отчет Е. Барановского о командировке в ГДР. 10 мая 1989 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 208, Л. 76

[226] Барановский. Важнейшие черты жизни и поведения гражданского населения Беларуси в годы Великой Отечественной войны (по материалам немецкого трофейного архива) / Беларусь і Германія: Гістроыя і сучаснасць. Матэрыялы міжнароднай навуковай канферэнцыі, Мінск, 26 красавіка 2006 г. Выпуск 6. Мн., 2007, стар. 82

[227] Переводы отчетов и донесений фашистской полиции безопасности и «СД» о деятельности партизан на территории Белоруссии в годы ВОВ. Сентябрь 1941 – декабрь 1943 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 96, Л. 120

[228] Выписка из протокола допроса арестованного Котикова Алексея Лаврентьевича от 25 декабря 1942 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 105, Л. 135

[229] Выписка из протокола допроса арестованного Котикова Алексея Лаврентьевича от 30 декабря 1942 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 105, Л. 138

[230] Протокол допроса Котикова Леонида (так в тексте) Лаврентьевича. Копия. Без даты. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 105, Л. 151

[231] Протокол допроса арестованного Котикова Алексея Лаврентьевича 9 апреля 1946 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 105, Л. 190

[232] Заявление Секретарю ЦК ВКП(б) товарищу Жданову ... Котикова Алексея Лаврентьевича, осужденного Особым совещанием по ст. 58-К к 15 годам ИТЛ. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 105, Л. 205

[233] НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 105, Л. 203: «После разгрома комитета в март[е] 1942 года был повешен секретарь горкома «Победитель» [Правильно «Победит» – подпольный псевдоним И. Казинца]».

[234] Собственноручные показания Котикова А.Л. от 19 ноября 1956 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 105, Л. 217

[235] Стенограмма заседаний комиссии ЦК КПБ по Минскому партийному подполью. Выступление А. Котикова. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1,  Д. 75, Л. 135, Л. 146

[236] Заявление Котикова Первому сектретарю ЦК КПБ Киселеву Т.Я (10 марта 1982 г.). НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1. Д. 207, Л. 109 – Л. 110

[237] Тимчук И.М. Пионеры подполья // Сквозь огонь и смерть / сост. В. Карпов. – Минск : Беларусь, 1970, с. 40 – 47 

[238] Стенограмма заседания комиссии ЦК КПБ по Минскому партийному подполью. 28 мая 1958 года. Выступление Тимчука И.М. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1,  Д. 75, Л. 46

[239] Тимчук – первому секретарю ЦК КПБ товарищу Киселеву Т.Я. Лично. 31 августа 1981 г. НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1. Д. 207, Л.73 – Л. 74

[240] Историко-документированная справка о Ковалеве И.К. (Копия, не датирована, однако имеется пометка карандашом: 1.12.88). НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1. Д. 207, Л. 192

[241] В.С. Давыдова, П.П. Липило, И.Г. Новиков – первому секретарю ЦК КПБ тов. Соколову Е.Е. 22 декабря 1989г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 208, Л. 45

[242] Векапомнае. І.К. Кавалёў – сакратар Мінскага падпольнага ГК КП(б)Б / А. Я. Андрэеў, Я. І. Бараноўскі, А. М. Літвін, І. Л. Лысакоўскі // Звязда, 9 мая 1990 г., стар. 3

[243] Иван Новиков - секретарю ЦК КПБ тов. Соколову Е. Е. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 208, Л. 194 – Л. 195

[244] Памятник подпольщикам. [Электронный ресурс] Код доступа: https://travelagency.by/mesta/pamyatnik-podpolshchikam-.html Дата доступа: 02.07.2026

[245] Виктория Держанович. Память, отлитая в бронзе. СБ – Беларусь сегодня, 23 октября 2025 г. [Электронный ресурс] Код доступа: https://www.sb.by/articles/pamyat-otlitaya-v-bronze.html Дата доступа: 02.07.2026

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННЫХ ИСТОЧНИКОВ И ЛИТЕРАТУРЫ

 

Источники

1. Постановления и выписки из протоколов Минского подпольного ОК; докладные, справки, отчеты и донесения руководителей партизанского движения. Октябрь 1942 – сентябрь 1943. Отчет «О работе Минского подпольного комитета со дня его организации». — НАРБ, Ф. 4п., Оп. 33а, Д. 185.

2. Отчеты, газеты, листовки, фотоснимки, записи бесед с подпольщиками; докладные членов Минского и Смолевичского подпольных комитетов. Февраль 1942 – июнь 1945. Смоляр Г. Минское подполье (партийная организация КП(б)Б в Минском гетто). Июль 1941 – август 1942. Докладная записка на имя Пономаренко. — НАРБ, Ф. 4п., Оп. 33а, Д. 656.

3. Отчеты, докладные и записи бесед с участниками Минского подполья. 21 сентября 1942 – 13 октября 1945. Беседа Кравченко с Сайчиком. — НАРБ, Ф. 4п., Оп. 33а, Д. 659.

4. Протоколы партконференций; докладные и донесения руководителей партизанского движения о развитии партизанского движения; материалы Минского ГК. Сентябрь 1942 – март 1943. — НАРБ, Ф. 4п., Оп. 33а, Д. 660.

5. Докладная т. Маркевича секретарю горкома КП(б)Б тов. Бельскому. 25 мая 1945. — НАРБ, Ф. 4п., Оп. 33а, Д. 666.

6. Собственноручные показания заключенного Рудзянко Бориса Михайловича. 17 июня 1950. — НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1, Д. 66.

7. Стенограмма заседаний комиссии ЦК КПБ по Минскому партийному подполью. Первый экземпляр. 28 мая 1956 – 1 августа 1958. — НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1, Д. 75.

8. Письмо бывшего члена Минского городского подпольного комитета КП(б)Б Григорьева К.Д. в Комитет партийного контроля ЦК КПСС по вопросу о Минском партийном подполье. (копия). 25 апреля 1958 г. — НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1, Д 77.

9. Стенограмма заседания Бюро ЦК КПБ по вопросу деятельности партийного подполья в Минске в годы Великой Отечественной войны. 7 сентября 1959. — НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1, Д. 80.

10. Характеристики активных участников Минского партийного подполья (приложение к справке «О Минском коммунистическом подполье»). — НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1, Д. 85.

11. Переводы отчетов и донесений фашистской полиции безопасности и «СД» о деятельности партизан на территории Белоруссии в годы Великой Отечественной войны. Сентябрь 1941 – декабрь 1943. — НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1, Д. 96.

12. Выписки из протоколов допросов лиц, принимавших участие в партийном подполье г. Минска в 1941–1944 гг. Т. 1. Протокол допроса Григорьева Константина Григорьевича от 23 июня 1944 г. (так в тексте). — НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1, Д. 105.

13. Выписки из протоколов допросов лиц, принимавших участие в партийном подполье г. Минска в 1941–1944 гг. Т. 2. 1944–1957. — НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1, Д. 106.

14. Материалы по уточнению биографии члена Минского городского подпольного комитета Семенова Г.М. — НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1, Д. 130.

15. Воспоминания члена Минского городского подпольного комитета К.Д. Григорьева об И.П. Казинце и подготовке Минского восстания. — НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1, Д. 156.

16. Документы и материалы партархива Института истории партии при ЦК КПБ о Казинце Исае Павловиче (ксерокопии). Июнь 1941 – март 1983. — НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1, Д. 202.

17. Документы и материалы партархива Института истории партии при ЦК КПБ о Ковалеве Иване Кирилловиче. — НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1, Д. 205.

18. Информация Доморада К.И., Коласа И.А., Тимчука И.М., Климова И.Ф., Котикова А.Л. в ЦК КПСС, ЦК КПБ; справки отдела науки и учебных заведений ЦК КПБ, Института истории партии при ЦК КПБ по вопросам изучения Минского партийного подполья и роли Ковалева И.К. в его деятельности. Историко-архивная справка о Ковалеве Иване Кирилловиче. 4 января 1977 – 22 ноября 1994. — НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1, Д. 207.

19. Минское антифашистское подполье в годы Великой Отечественной войны. Документы о рассмотрении в ЦК КПБ вопроса о роли И.П. Казинца и И.К. Ковалева в деятельности Минского подполья. Вопросы Минского патриотического подполья. 1941–1942. — НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1, Д. 208.

20. Документы об изучении истории и документов минского подполья (заключения, отзывы, переписка). 3 июля 1986 – 29 июня 1990. Письмо К. Доморада заведующему редакцией мемуарной военно-патриотической литературы издательства «Беларусь» тов. Щедрову В.С. — НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1, Д. 209.

21. Воспоминания о деятельности подпольщиков в Минском гетто в годы войны, а также материалы к процессу над Эйхманом. — НАРБ, Ф. 1440, Оп. 3, Д. 837.

22. Структура немецких органов и оккупационный режим (перевод документов ЦГАОР БССР, ЦГИА Латвийской ССР, микрофильмы из ГДР). — НАРБ, Ф. 1440, Оп. 3, Д. 974.

23. Перевод документов, касающихся Минского подпольного городского комитета КП(б)Б и об общем положении в городе (ЦГАОР БССР, ЦГАОР СССР, микрофильмы из ГДР). Том 2. Начато в 1941 г. Окончено 31 декабря 1942 г. — НАРБ, Ф. 1440, Оп. 3, Д. 976.

24. Сообщения командования группы армий «Центр» о партизанской обстановке; оперативные сводки разведотдела (офицера абвера) при штабе группы армий. Выдержки из сводок событий полиции безопасности и СД по СССР. — НАРБ, Ф. 1440, Оп. 3, Д. 1065.

25. Воспоминания и другие материалы о подпольной борьбе в Минском гетто. 4 мая 1974 – 28 декабря 1981. — НАРБ, Ф. 1440, Оп. 3, Д. 1196.

26. Справка о состоянии и задачах исследования вопросов деятельности подпольной партийной организации Минского гетто, подготовленная ст. научным сотрудником Института истории партии АН БССР А.П. Купреевой. 16 декабря 1981. — НАРБ, Ф. 1440, Оп. 3, Д. 1197.

27. Институт истории партии при ЦК КПБ – филиал Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. Давыдова Вера Сафроновна. Автобиография. Начата 7 января 1968 г. Окончена 26 апреля 1968 г. — НАРБ, Ф. 1440, Оп. 5, Д. 10.

28. Давыдова В.С. Подпольная партийная организация Минска в борьбе против немецко-фашистских захватчиков в первый период Великой Отечественной войны: автореферат диссертации. Научный руководитель – доктор исторических наук С.З. Почанин. — Минск, 1968 г. — НАРБ, Ф. 1440, Оп. 8, Д. 24.

29. Записи бесед с партизанами о действиях оккупантов в Минске. Январь – август 1943. — НАРБ, Ф. 1450, Оп. 2, Д. 1299.

30. Материалы по боевой деятельности партизанской бригады Никитина. Беседа с тов. Барановским Леонидом Семеновичем. 14 ноября 1942, д. Хворостьево. — НАРБ, Ф. 1450, Оп. 4, Д. 237.

31. Материалы о работе подпольных партийных органов и партизанских соединений в Минске. — НАРБ, Ф. 1450, Оп. 11а, Д. 9.

 

Литература

 

32. Андрэеў А.Я., Бараноўскі Я.І., Літвін А.М., Лысакоўскі І.Л. 1941–1945 : векапомнае. І.К. Кавалёў – сакратар Мінскага падпольнага ГК КП(б)Б // Звязда. — 1990. — 9 мая.

33. Барановский Е.И. Актуальные вопросы историографии Минского антифашистского подполья. / Беларусь і Германія: матэрыялы Міжнар. навук. Канф., Мінск, 11 крас. 2014 г. Вып. 13: у 2-х т. т. 1 /Рэдкал.: А.А. Каваленя (адк. Рэд.), С.Я. Новікаў (нам. гал. рэд.) і інш. – Мінск : МДЛУ, 2015. – 180 с

34. Барановский Е. Важнейшие черты жизни и поведения гражданского населения Беларуси в годы Великой Отечественной войны (по материалам немецкого трофейного архива) // Беларусь і Германія : гісторыя і сучаснасць : матэрыялы міжнароднай навуковай канферэнцыі, Мінск, 26 красавіка 2006 г. Вып. 6. — Минск, 2007.

35. Беларусь і Германія : матэрыялы Міжнар. навук. канф., Мінск, 11 крас. 2014 г. Вып. 13 : у 2 т. Т. 1 / рэдкал.: А.А. Каваленя (адк. рэд.), С.Я. Новікаў (нам. гал. рэд.) і інш. — Мінск : МДЛУ, 2015. — 180 с.

36. В непокоренном Минске : документы и материалы о борьбе советских патриотов в годы Великой Отечественной войны (июнь 1941 – июль 1944) / сост. Л.В. Аржаева, П.П. Липило. — Минск : Беларусь, 1987. — 238 с.

37. Григорьев К. Коммунисты, вперед // Сквозь огонь и смерть / сост. В. Карпов. — Минск : Беларусь, 1970.

38. Давыдова В.С. В битве за Отечество // Герои подполья : о подпольной борьбе советских патриотов в тылу немецко-фашистских захватчиков в годы Великой Отечественной войны : сб. ст. / сост. В.Е. Быстров ; ред. З.Н. Политов. — Москва : Политиздат, 1965.

39. Доморад К.И. Партийное подполье и партизанское движение в Минской области. 1941–1944 / К.И. Доморад. — Минск : Наука и техника, 1992.

40. Зуборев Л.И. Пророчество Казинца / Л.И. Зуборев. — Минск : МФЦП, 2008. — 248 с.

41. Кнатько Г.Д. Гибель Минского гетто / Г.Д. Кнатько. — Минск, 1999. — 90 с.

42. Мінскае антыфашыскае падполле / аўт.-укл. Я.І. Бараноўскі, Г.Дз. Кнацько, Т.М. Антановіч і інш. — Мінск : Беларусь, 1995. — 256 с.

43. Москаленко Г. Минское подполье : трудный путь к истине // Беларуская думка. — 2009. — № 6.

44. Надтачаев В.Н. Метаморфозы Минского антифашистского подполья. Ч. 2 // Беларуская думка. — 2013. — № 9.

45. Надтачаев В.Н. Метаморфозы Минского антифашистского подполья. Ч. 3 // Беларуская думка. — 2013. — № 10.

46. Новиков И.Г. Руины стреляют в упор / И.Г. Новиков. — Минск : Беларусь, 1965. — 464 с. (Новиков И. Г. Руины стреляют в упор : Док. повесть / Авториз. пер. с белорус. Е. Мозолькова. — Москва : Сов. писатель, 1963. — 429 с.)

47. О партийном подполье в Минске в годы Великой Отечественной войны (июнь 1941 – июль 1944) / Институт истории партии при ЦК КПБ, Институт истории АН БССР. — Минск : Гос. изд-во БССР, 1961.

48. Плавинский А.С. Подпольщики без грифа «секретно» / А.С. Плавинский. — Минск : Ковчег, 2015. — 195 с.

49. Подвиги их бессмертны. — Минск : Беларусь, 1978. — 383 с.

50. Смоляр Г. Менскае гета : барацьба савецкіх габрэяў-партызанаў супраць нацыстаў / Гірш Смоляр ; пераклад з анг. М. Гілевіча. — Мінск : Тэхналогія, 2002. — 182 с.

51. Смоляр Г.Д. Мстители гетто / Г.Д. Смоляр ; пер. с идиш М. Шамбадала. — Москва : ОГИЗ, «Дер Эмес», 1947. — 128 с.

52. Тимчук И.М. Пионеры подполья // Сквозь огонь и смерть / сост. В. Карпов. — Минск : Беларусь, 1970.

53 Хеккер К. Немецкие евреи в Минском гетто / К. Хеккер ; отв. ред. К.И. Козак ; пер. с нем. Г.А. Скакуна. — Минск : Историческая мастерская в Минске, 2007. — 154 с.

 

Энциклопедии и справочники

 

54. Беларуская савецкая энцыклапедыя : у 12 т. / Акадэмія навук БССР, Галоўная рэдакцыя БелСЭ ; рэдкал.: П.У. Броўка (гал. рэд.) і інш. — Мінск : БелСЭ, 1972. — Т. 5 : Конаў — Кулы. — 616 с.

55. Беларуская энцыклапедыя : у 18 т. / рэдкал.: Г.П. Пашкоў (гал. рэд.) і інш. — Мінск : БелЭн, 1998. — Т. 7 : Застаўка — Кантата. — 604 с.

56. Беларусь у Вялікай Айчыннай вайне, 1941–1945 : энцыклапедыя / гал. рэд. І.П. Шамякін і інш. — Мінск : БелСЭ, 1990.

57. Герои Советского Союза : краткий биографический словарь. Т. 1. — Москва : Военное изд-во, 1987.

58. Республика Беларусь : энциклопедия. Т. 5 / редколл.: Г.П. Пашков и др. — Минск : БелЭн, 2007. — 752 с.

59. Цкитишвили К., Чинчилакашвили Т. Герои Советского Союза из Грузии. — Тбилиси : Сабчота Сакартвело, 1981.

 

Электронные ресурсы

 

60. Белорусская энциклопедия [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://belarusenc.by/temy/belarusinsecwar/2261/. — Дата доступа: 28.01.2026.

61. Григорьева Л. Я знала Казинца [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://jewishfreedom.org/page462.html/. — Дата доступа: 03.05.2026.

62. Держанович В. Память, отлитая в бронзе // СБ – Беларусь сегодня. — 2025. — 23 октября [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://www.sb.by/articles/pamyat-otlitaya-v-bronze.html/. — Дата доступа: 02.07.2026.

63. Доморад К.И. Биография [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://nashi-lyudi.by/person/domorad-konstantin-ilich/. — Дата доступа: 07.06.2026.

64. Доморад Константин Ильич. Партизаны Беларуси. Листок по учету кадров. [Электронный ресурс]. Код доступа: https://partizany.by/partisans/44165/ Дата доступа: 07.06.2026

65. Иоников Е.Т. Взгляд с другой стороны. Борис Рудзянко. [Электронный ресурс] — Режим доступа: https://eionikov.blogspot.com/2024/09/blog-post.html. (https://ridero.ru/books/vzglyad_s_drugoi_storoy_boris_rudzyanko/) Дата доступа: 07.10.2026

66. Иоников Е.Т. Капитан Гвоздев. Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://eionikov.blogspot.com/2019/11/1957.html. (https://ridero.ru/books/kapitan_gvozdev/) Дата доступа: 07.10.2026

67.Иоников Е.Т. Капитан Вишневский. [Электронный ресурс] — Режим доступа: https://eionikov.blogspot.com/2019/11/1957.html. (https://ridero.ru/books/kapitan_vishnevskii/) Дата доступа: 07.10.2026

68. Иоников Е.Т. Константин Григорьев. [Электронный ресурс] — Режим доступа: https://eionikov.blogspot.com/2025/10/blog-post.html  ( https://ridero.ru/books/konstantin_grigorev/) Дата доступа: 07.10.2026

69. Как сложились судьбы детей видных дейтелей БНР.[Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://freesmi.by/byloe/321727/. Дата доступа: 05.10.2026

70. Немецкие архивные записи, микрофильмированные в Александрии, штат Вирджиния, США [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://www.archives.gov/research/captured-german-records/microfilmed-in-virginia.html/ . — Дата доступа: 15.07.2026.

71. Памятник подпольщикам [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://travelagency.by/mesta/pamyatnik-podpolshchikam-.html/ — Дата доступа: 02.07.2026.

72. Партизаны Беларуси. Доморад Константин Ильич. Листок по учету кадров [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://partizany.by/partisans/44165/. — Дата доступа: 07.06.2026.

73. Постановление Президиума ЦИК СССР и СНК СССР от 5 августа 1937 г. № 1296 «О дополнении постановления ЦИК и СНК СССР от 22 сентября 1935 г. "О введении персональных военных званий начальствующего состава РККА и об утверждении положения о прохождении службы командным и начальствующим составом РККА"» [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://meganorm.ru/mega_doc/dop1/52/ukaz_prezidiuma_vs_sssr_ot_19_01_1961_ob_izmenenii_i/0/postanovlenie_tsik_sssr_N_104_snk_sssr_N_1296_ot_05_08_1937.html. — Дата доступа: 18.08.2026.

74. Постановление Совета Народных Комиссаров СССР от 29 августа 1938 г. № 943 «Об организации заочного и вечернего обучения в высших учебных заведениях» [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://docs.historyrussia.org/ru/nodes/386947-postanovlenie-soveta-narodnyh-komissarov-o-vysshem-zaochnom-obuchenii-29-avgusta-1938-g-locale-nil-951#mode/inspect/page/2/zoom/4. — Дата доступа: 18.08.2026.

75. Ровенский Н. Биография [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://pianokafe.com/artist/nikolay-rovenskiy/about/. — Дата доступа: 18.08.2026.

76. Савицкая Я.М. Призывный голос «Звязды» // Партийное подполье в Белоруссии. Минск и Минская область. — Минск : Беларусь, 1984. — см. также: [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://www.molodguard.ru/heroes4760.htm. — Дата доступа: 18.08.2026.

77. Смиловицкий Л. Катастрофа евреев в Белоруссии. Глава II. Сопротивление политике геноцида [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://berkovich-zametki.com/2016/Zametki/Nomer7/Smilovicky1.php. — Дата доступа: 27.05.2026.

78. Сугойдь-Зубович Е.В. Герой Советского Союза Казинец Исай Павлович // Военно-исторический музей Вооруженных Сил Республики Беларусь [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://www.warmuseum.by/news/lyudi_i_sudby/geroy-sovetskogo-soyuza-kazinets-isay-pavlovich-k-110-letiyu-so-dnya-rozhdeniya/. — Дата доступа: 05.06.2026.

74. Тимчук И.М. Вместе с соратниками [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.molodguard.ru/heroes4778.htm. — Дата доступа: 16.08.2026.

79. Улица имени Никифорова [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://minsknews.by/ulicza-imeni-nikiforov/. — Дата доступа: 15.01.2026.

80. Шумак Н.И. Исай Павлович (Пинцухович) Казинец : герой Советского Союза из Генического района // Сайт города Геническ [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://www.genichesk.com.ua/other/shumak/pobedit.php. — Дата доступа: 25.08.2026.

61. Цивин М. Казинец Исай : герой антифашистского подполья в Минске // Историческая мастерская в Минске [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://gwminsk.by/contributions/articles/moshe-civin-kazinec-isay-geroy-antifashistskogo-podpolya-v-minske. — Дата доступа: 25.08.2026.